РусАрх

 

Электронная научная библиотека

по истории древнерусской архитектуры

 

 

О БИБЛИОТЕКЕ

КОНТАКТЫ

НА ГЛАВНУЮ СТРАНИЦУ САЙТА

НА СТРАНИЦУ АВТОРА

 

 

Источник: Бунина О.П. Личность Иоасафа Оболенского и обстоятельства церковно-общественной борьбы конца XV– начала XVI веков. Все права сохранены.

Материал предоставлен библиотеке «РусАрх» автором. Все права сохранены.

Размещение в библиотеке «РусАрх»: 2017 г

    

 

О.П. Бунина

ЛИЧНОСТЬ ИОАСАФА ОБОЛЕНСКОГО И ОБСТОЯТЕЛЬСТВА ЦЕРКОВНО-ОБЩЕСТВЕННОЙ БОРЬБЫ

КОНЦА XV– НАЧАЛА XVI ВЕКОВ

 

 Иоасаф[i][1] был заметной и уважаемой фигурой своего времени. Он принадлежал к известному роду князей Оболенских[ii][2], был постриженником Ферапонтова монастыря.  Житие игумена монастыря – Мартиниана Белозерского отмечает благородное происхождение Иоасафа, называет его сродником великого князя, а также пострижеником и  учеником преподобного.  Мартиниан был настоятелем монастыря во второй четверти XV века, в 1446 году он принимал в обители опального Василия Васильевича Темного и оказал ему решительную моральную поддержку в борьбе с Дмитрием Шемякой.  После победы Василия Темного, он  назначается духовником князя и переходит на игуменство в Троицкий монастырь. Однако Мартиниан не захотел быть послушным слугой своего духовного сына. «Житие преподобного сообщает: однажды игумен дал гарантии неприкосновенности одному сбежавшему из Москвы в Тверь боярину, которого великий князь непременно хотел заполучить обратно. Поверив Мартиниану, боярин вернулся и тут же был брошен в темницу. Узнав об этом, игумен немедля отправился в Москву. Явившись во дворец, он объявил, что отныне лишает Василия своего благословения. Великий князь велел освободить боярина и сам отправился в Троицу, чтобы испросить прощения у старца. Житие Мартиниана Белозерского не сообщает точной даты этого события. Да и финал его в действительности был несколько иным. Наблюдения над жалованными грамотами Троицкому монастырю показывают, что после 3 июля 1453 года Василий Темный перестает называть в своих грамотах Троицкого игумена по имени. В этом явно проявляется его недовольство Мартинианом. Примечательно, что охлаждение отношений между Василием II и его духовником наблюдается с тех пор, как в Москве узнали об отравлении Дмитрия Шемяки (которое было организовано по приказу Василия II. – О. Б.). По-видимому, Мартиниан осудил это злодеяние и назначил Василию строгую епитимию. Это и послужило главной причиной его удаления. Василий Темный хотел иметь Троицким игуменом и своим духовным отцом человека более сговорчивого и гибкого, нежели Мартиниан»[iii][3]. Кроме того, старец и сам мечтал вернуться к тихой жизни своей Белозерской обители. В начале 1455 года он оставил Маковец и ушел обратно в Ферапонтово монастырь. На его место был поставлен Троицкий монах Вассиан[iv][4], ставший впоследствии ростовским архиепископом. Приведенные наблюдения историка Н.С. Борисова характеризуют игумена Мартиниана как человека скромных политических и карьерных амбиций, но твердых и благородных личностных убеждений,  как борца за правду в евангельском ее понимании. Молодой князь Иван Оболенский мог познакомиться с игуменом Мартинианом в Троице-Сергиевом монастыре, проникнуться уважением к этому яркому и принципиальному церковному деятелю и вслед за ним уехать в Ферапонтов монастырь. И если присмотреться внимательнее к известным фактам биографии Иоасафа, то станет очевидно, что ученик во многом повторил путь своего учителя. Также не идя на компромисс со светской властью в вопросах, которые были не в его компетенции, владыка Иоасаф, оставил ростовскую кафедру через восемь лет управления ею и вернулся в Ферапонтов монастырь. Советовался ли он в этой ситуации со своим престарелым  учителем остается тайной.  Выбор монашеского имени также, вероятно, отражает глубокую привязанность, которую питал Иоасаф к своему духовному отцу и ту чрезвычайно важную роль, которую сыграл последний в его судьбе. Тезоименным святым Иоасафа был скорее всего царевич Иоасаф. Житие Иасафа и Варлаама рассказывает историю о том, как языческого царевича обратил в христианскую веру монах-отшельник. Став царем, Иоасаф утвердил христианство в своей стране, отстроил заново церкви и, наконец, обратил ко Христу своего отца, царя Авенира. Вскоре после его смерти, Иасаф оставил царство и ушел в пустыню на поиски своего учителя-старца. В течение двух лет он странствовал по пустыне, терпя напасти и искушения, пока не нашел пещеру преподобного, спасавшегося в безмолвии. Старец и юноша стали подвизаться вместе. Похоронив своего учителя, Иоасаф еще 35 лет провел в пустыне, где и скончался. Сюжетная канва жития удивительным образом напоминает биографию Иоасафа.

Источников, проливающих свет на личность архиепископа Иоасафа, сохранилось не так уж и мало. Но одним из самых «сокровенных» является, построенный, по заказу владыки, собор Рождества Богородицы Ферапонтова монастыря[v][5]. С южной стороны его алтаря, рядом находятся захоронения Мартиниана и Иоасафа, последний скончался в 1513 году, через тридцать лет после смерти своего учителя. 

Определимся с понятиями – строитель, заказчик, зодчий. Создателями русской средневековой архитектуры были не только зодчие, но и заказчики. В целом историко-архитектурный процесс представляется как история взаимодействия двух творцов архитектуры  – заказчиков и зодчих. Зодчий определял общий конструктивно-технический замысел храма после обсуждения его структурной и композиционной основы с заказчиком. Заказчик задавал структуру здания, общие размеры, элементы архитектуры, носившие символический характер и имевшие сакральное значение. Он финансировал строительство, поручал наблюдение над ходом строительных работ. Заказчик приглашал зодчих[vi][6]. Главными меценатами храмового строительства на Руси выступали князья, составителями же архитектурно-живописной программы были прежде всего иерархи русской православной церкви. «Составитель программы в древнерусской архитектурной практике не столько создает или проявляет иконографический проект (столько-то нефов, столько-то глав, такие-то своды), сколько способствует выбору той манеры, которая больше всего отвечает особенностям его религиозности. <…> В результате возникает тот мистический оттенок, который можно считать одной из главных особенностей древнерусской архитектуры вообще»[vii][7].

Религиозность, политические взгляды ростовского архиепископа Иоасафа неоднократно попадали  в поле зрения исследователей, изучавших феномен еретических движений на Руси конца XVXVI веков.  Н.А. Казакова и Я.С. Лурье видели в архиепископе Иоасафе соратника Иосифа Волоцкого и архиепископа Геннадия Новгородского. По их мнению уход Иоасафа в Ферапонтов монастырь носил вынужденный характер и явился следствием неких обличений, высказанных ростовским владыкой великому князю Ивану III.  Послание, написанное архиепископом Геннадием  (22–23 января 1489 года в Новгороде) Иоасафу в Ферапонтов монастырь, они называют «утешительным» и «носящим личный, интимный характер»[viii][8]. Иное прочтение Послания представлено  А.Е. Тарасовым. По его мнению, Иоасаф оставил епархию из-за упомянутого в письме некоего «телесного дела» (мирского), в котором одной из сторон конфликта был Иван III. В просьбе Геннадия организовать переговоры со старцами Паисием и Нилом исследователь усматривает «тесные связи Иоасафа с этими выдающимися представителями русского монашества»[ix][9]. Послание можно считать основным источником, характеризующим личность Иоасафа Оболенского.

Если согласиться c Я.С. Лурье в том, что Иоасаф был сторонником Геннадия и активным обличителем еретиков, то остается неясным, почему Иван III так настойчиво пытался его вернуть в преддверии церковного собора 1490 года, в ходе которого великому князю было важно отвести подозрения в еретичестве от представителей его окружения. В то же время сложно представить, чтобы Иоасаф  мог упорствовать из-за обиды в мирском деле, подвергая тем самым княжеской опале монастырь[x][10], в который он удалился.

Попробуем еще раз взглянуть на события, описанные в письме Геннадия.

Наибольший резонанс в русской церкви в конце XV века имели два обстоятельства: ожидание окончания седьмой тысячи лет, то есть конца этого мира и появление в Новгороде и Москве так называемой «ереси жидовствующих». Заняв вторую после Новгородской по статусу и авторитету церковную кафедру в 1481 году, ростовский владыка Иоасаф должен был иметь определенную позицию по этим вопросам. В самом начале служения Иоасаф проявил себя как сторонник великого князя. В споре между митрополитом Геронтием и Иваном III  о порядке освящения церквей[xi][11]  Иоасаф занял сторону последнего, что можно оценить как весьма смелый поступок, поскольку князя и ростовского архиепископа поддержал только архимандрит Чудовского монастыря Геннадий; все остальное духовенство было против.

Глубинная подоплека этого нашумевшего события, по наблюдениям Н.С. Борисова, состояла в давних натянутых отношениях между великим князем Иваном и митрополитом Геронтием. Летопись отмечает возмущение Геронтия действиями Фиораванти, который в алтаре Успенского собора вытесал католический крест. Митрополит повелел его стесать. «Очевидно, распоряжение митрополита противоречило мнению главного заказчика храма – великого князя, лично принимавшего работу Фиорованти. В действительности в вопросе о допустимых православием формах креста не существовало абсолютной ясности. Четырехконечный крест с высокой нижней частью принято было считать „латинским“. Однако четырехконечные кресты (хотя и не таких, как было принято в Риме пропорций) венчали главы Успенского и Дмитровского соборов во Владимире. Крест, изображенный Фиорованти, по-видимому, имел как-бы переходную форму и мог быть истолкован и как „греческий“ и как „латинский“. Но раздраженный высокомерием всесильного итальянца митрополит упрямо настаивал на обвинении его в  „латинской ереси“. Иван III был не из тех, кто прощает обиды. Уступив в вопросе о кресте, он искал случая уязвить митрополита тем же оружием – обвинением в ереси. И такой случай вскоре представился. Согласно церковным канонам при освящении храма духовенство во главе с архиереем совершало крестный ход вокруг здания. Однако каноны не давали однозначного ответа на вопрос о том, в какую сторону должна двигаться процессия: „по солнцу“ или „против солнца“. Митрополит Геронтий повел крестный ход „против солнца“. Спустя несколько недель Иван III через преданных ему иерархов поднял скандал и обвинил Геронтия в грубейшей ошибке, почти преступлении. Осенью 1479 года Иван устроил своего рода суд над митрополитом, где обвинителями выступали ростовский архиепископ Вассиан Рыло и архимандрит московского Чудова монастыря Геннадий. Митрополит имел свои аргументы и своих защитников. Неотложные дела позвали Ивана в Новгород. Вопрос остался открытым, и никакого определенного решения не было принято. Однако по большому счету князь Иван скорее выиграл, чем проиграл это дело. Он достиг сразу несколько целей: отомстил митрополиту за историю с крестом, внес раскол в ряды иерархов и сильно пошатнул авторитет строптивого Геронтия в глазах всего духовенства»[xii][12].

Спор был возобновлен Иваном III два года спустя. Новопоставленный ростовский владыка продолжил курс своего предшественника Вассиана и поддержал князя.

Архиепископу Иоасафу действительно могли импонировать действия Ивана, который стремился противодействовать церковной иерархии в ее тенденциях ужесточения дисциплинарной власти как над клиром и прихожанами, так и в вопросах   принципиального соблюдения церковного права. Тем более что в  конце XV – начале XVI  века Кормчие книги из-за значительного числа разночтений подвергались пересмотру. Очевидно Иоасаф не относился к числу  тех церковных иерархов, которые за незначительные отступления от Номоканона накладывали епитимию[xiii][13] или вступали в церковный спор. Дальнейшие его действия подтверждают подобные наблюдения.

 Антиминс церкви Ризоположения, построенной Иоасафом в 1485 году в вотчине Ферапонтова монастыря, сохранил живое свидетельство, о внутреннем мире владыки. В его тексте Иоасаф называет себя «смиренным архиепископом»[xiv][14].

Следущее известное церковное событие, на котором должен был присутствовать ростовский владыка – это организованное архиепископом Геннадием разбирательство дела новгородских еретиков, которое завершилось церковным собором в Москве в начале 1488 года  с участием великого князя, митрополита и епископов. Об этом событии сообщает только неофициальный летописный свод, связанный с митрополитом Геронтием: «Тое же весны биша попов новугородских на торгу кнутьем; присла бо их из Новгорода к великому князю владыка Геннадей, что пьяни поругалися святым иконам. И посла их опять ко владыце»[xv][15]. «Остальные летописи, в том числе и официальные, отражающие великокняжеские интересы, молчат об этом событии. Дополнением к известию летописи служат несколько грамот новгородского архиепископа Геннадия и две сходные по содержанию грамоты, посланные Иваном III и митрополитом Геронтием архиепископу Геннадию в связи с обратной отсылкой к нему наказанных еретиков. Из грамот великого князя и митрополита выясняется, что среди лиц, обвиненных Геннадием, было два попа – Григорий Семеновский и Ересим (Герасим) Никольский и два дьяка – Гридя Борисоглебский и Самсонко, сын попа Григория. Великий князь и митрополит неполностью согласились с обвинениями, выставленными Геннадием: дьяка Гридю они не решились подвергнуть наказанию, так как против него было выдвинуто только одно свидетельство попа Наума[xvi][16]. Трое изобличенных еретиков были подвергнуты городской казни и затем отправлены в Новгород на доследование их дела  архиепископом Геннадием совместно с наместниками великого князя, что по мнению А.И Клибанова, можно принять принять, как недоверие, выраженное Геннадию[xvii][17].

В Новгороде владыка провел «дознание» еретиков, в ходе которого были выявлены их связи с приближенными Ивана III. Под пытками дьяк Самсонко назвал нескольких представителей московского кружка вольнодумцев и их главу – великокняжеского дьяка Федора Курицина. Материалы показаний еретиков не могли долго задержаться в Новгороде и были известны в Москве еще до лета 1488 года, когда Иоасаф покинул кафедру. Еретикам же удалось снова бежать в Москву и подать великому князю «печалование» о методах дознания архиепископа Геннадия. Но новое следственное дело,  начатое Геннадием против еретиков, в Москве оставалось без ответа[xviii][18]. Владыка обращался за помощью к другим иерархам, но в течение нескольких лет ему не удавалось добиться санкции государственной власти на расправу с еретиками. Вероятно, об этом промедлении и напомнил Иоасафу в своем письме Геннадий:  «И как мню, ныне вы положили то дело ни за что, как бы вам мнится, Новгород с Москвою не едино православие; не поболезновали есте о том ни мала»[xix][19]. 

Длительное бездействие со стороны великого князя и митрополита на жалобы архиепископа Геннадия, было обусловлено иным характером, поведением и целями московского кружка. Как отмечают исследователи, московский кружок жидовствующих носил преимущественно светский характер и включал в себя людей с разными религиозными воззрениями, объединенных в первую очередь близостью ко двору великого князя, что обусловило и более сложную идеологию и иной тип поведения еретиков в Москве по сравнению с Новгородом. В частности о московском кружке не известны факты прямого кощунства в отношении православных священных предметов[xx][20]. Как пишут Н.А. Казакова и Я.С. Лурье: «Московские еретики не выступали, по-видимому, против самого института церкви, не затрагивали они и основ христианства,  они даже „похваляли“ евангельские и апостольские писания. В идеологии московского кружка критиковался  институт монашества, основанный исключительно на „предании“»[xxi][21]. Высокий интеллектуальный уровень участников кружка, их богословская осведомленность, косвенно отмеченная в посланиях Геннадия (в частности в просьбе к Иоасафу прислать книги для подготовки к спору с еретиками) давали возможность Ивану III грамотно обосновать дальнейшие реформы в области феодально-церковного землевладения. Видимо этим и была обусловлена тесная связь виднейших московских еретиков с великим князем.

Архиепископ Геннадий относил возникновение московского кружка к середине 1480-х годов и объяснял его происхождение возвращением Федора Курицина из посольства в Венгрию[xxii][22], откуда и была им завезена ересь: «А то се, господине, сътала беда с тех мест, как Курицин из Угорские земли приехал»[xxiii][23]. О влиянии Федора Курицина на великого князя свидетельствует относящаяся к нему фраза: «Того державный во всем послушаша»[xxiv][24]. Однако дьяк Курицин не был единственным высокопоставленным участником московского кружка. В 1503 году Иван III признавался в своей беседе с Иосифом Волоцким, что в ересь была сведена и его сноха Елена Волошанка. Из этой же беседы с Иосифом обнаруживается, что и сам «державный» знал ересь «которую дръжал Алексей протопоп, и которую дръжал Федор Курицин»[xxv][25].

На наш взгляд отношение Иоасафа к еретичествующим было умеренным и близким к позиции заволжских старцев – не принимая воззрений еретиков, оставаясь в рамках ортодоксального вероучения,  епископам и монахам предпочтительнее «заблудших» вразумлять, оставляя им право на покаяние.

В этом возможно и кроется причина, по которой Иван III неоднократно посылал за Иоасафом. Князь хотел заручиться поддержкой ростовского владыки на предстоящем церковном соборе 1490 года, надеясь через него смягчить приговор вольнодумцам, с которыми были связаны его лучшие политики  – братья Курицины.

Нейтральная позиция Иоасафа в отношении еретиков просматривается и по контексту письма Геннадия, который видел в своем адресате не единомышленника и соратника, а только лишь сочувствующее лицо.  Зачин письма выдает раздражение Геннадия по отношению к Иоасафу, вызванное его бездействием: «Мню, яко не неведомо твоему святительству церковный раздор от еретичьего нападания, что есми посылал подлинникы великому князю, да и митрополиту, отцу его, и митрополит деи то и вам являл[xxvi][26](выделено мною – О.Б.) <…> ».  Далее следует описание хода следственного дела и объяснения Геннадия о переплетении в воззрениях новгородцев различных древних ересей. Завершается этот рассказ печальным для новгородского владыки выводом: «И как мню, ныне вы положили то дело ни за что, как бы вам мнится, Новгород с Москвою не едино православие»[xxvii][27].  Далее Геннадий косвенно укоряет Иоасафа в нерешительности, и истинную причину его ухода связывает с личным  выбором владыки – устраниться от участия в церковном соборе против еретиков: «Да не мни: то мал грех сътворил еси; что ся ни учинит пакость какова христианству в твоей архиепископии, или бы еси церкви какову управу учинил в ту пору, ино то все на твоей голове легло»[xxviii][28]. В переводе Я.С. Лурье: «Да и то дошло до моего слуха, что, говорят, посылал за тобой князь великий, и не однажды, и ты, дескать, не поехал к нему, а мог бы и там отстоять свое дело, из-за которого ты, видимо, оставил архиепископию, а государево сердце не ожесточил бы. И не думай, что этим сотворил малый грех. Какая бы ни совершилась беда христианству в твоей архиепископии, от которой ты мог бы защитить в то время церковь, – все это на тебе»[xxix][29]. Ортодоксальность Иоасафа не вызывает у  Геннадия сомнений, и он просит его посодействовать в организации переговоров с Нилом Сорским и Паисием Ярославовым.

 Иоасаф, на наш взгляд, не мог отдать предпочтение ни архиепископу Геннадию, апеллировавшего к методам испанской инквизиции, ни великому государю, который далеко не всегда действовал в рамках традиционного православного благочестия. Кроме того, разговоры о близкой кончине мира сподвигали аскетически настроенного владыку  более заботится о своей душе. Косвенно об аскетических устремлениях Иоасафа свидетельствует указание о его смерти в «совершенном безмолвии»[xxx][30]. В сложившейся ситуации  архиепископ Иоасаф, оставил кафедру и уехал в место своего пострижения – Ферапонтов монастырь. В его отреченной грамоте причиной ухода названа «великая немощь»[xxxi][31].

 Г.В. Попов также предполагает, что отказ Иоасафа от кафедры в сложной обстановке общественной борьбы за год с небольшим до противоеретического собора мог произойти из-за его принадлежности  к умеренному крылу антиеретической группировки. Важным свидетельством нейтрального отношения Иоасафа к еретикам, по мнению исследователя, является то, что он не оставил своих сочинений по этому вопросу[xxxii][32].

В связи с этим следует обратить внимание на анонимное послание, содержание которого весьма созвучно позиции Иоасафа – послание от некоего представителя «заволжских старцев», которое сохранилось в единственном списке в сборнике из Иосифо-Волоколамского монастыря. Текст был опубликован Б.М. Клоссом, который приписал его авторство Иосифу Волоцкому[xxxiii][33]. Авторство послания было пересмотрено А.И. Алексеевым. По его словам «смысл данного текста решительно расходится с теми взглядами, которые отстаивал Волоцкий игумен»[xxxiv][34]. В комментарии к посланию А.И. Алексеев пишет: «Главным вопросом, которым задавался неизвестный адресат послания, являлся вопрос о причинах Божьего долготерпения по отношению к еретикам. Автор рассматриваемого текста, будучи информированным о надругательстве еретиков над христианством, все же предлагает в ответ дождаться Божьего суда: „Аще попущает Господь, а не погубит их, о сем не дивися, таков бо есть обычай человеколюбца Бога нашего: ожидает убо всем покааниа, аще ли же не обратятся истинною, тогда примут сужение с диаволом прельстившим их“. Приведенные в послании цитаты из пророков Моисея, Малахии, Исайи, Захарии, были призваны, с одной стороны, подкрепить мысль о давней испорченности Израиля, а с другой – выражали идею о том, что бесполезно исправлять человеческими усилиями то, что осуждено Богом. Автор послания, по-видимому, разделял взгляды адресата на ересь в целом, но рекомендовал скорее укреплять в вере слабых, нежели бороться с еретиками: „Тебе же, господине, ныне время благоприятно о истине попечение имети и немощных подкрепити <…>. Конец сим всем господь наш Иисус Христос и иже тебе мзду въздастъ противу твоему труду. Аминь“. За последними фразами письма можно угадывать и издевку, и стремление автора устраниться от участия в антиеретической борьбе, к которой призывал адресат»[xxxv][35]. Отмечая «сдержанный тон» письма, А.И. Алексеев не определяет составителя послания и ограничивает круг претендентов на авторство «заволжскими старцами».

Однако вполне возможно предположить, что его автором мог быть бывший архиепископ Иоасаф, находившийся на покое в Ферапонтовом монастыре. Открытая антиеретическая деятельность Иосифа Волоцкого начинается с весны 1502 года[xxxvi][36]. Не ранее этого времени датируются известные послания Иосифа к церковным иерархам с призывом борьбы с еретиками: два послания архимандриту Вассиану о Троице, епископу Нифонту Суздальскому, архимандриту Евфимию[xxxvii][37].

О предстоящей работе артели Дионисия в Ферапонтовом монастыре Иосифа мог уведомить Феодосий – сын Дионисия, посетивший своего духовного отца[xxxviii][38] в Симоновом монастыре весной 1502 года,  где в то время Иосиф проводил «обыск на безбожныя еретики»[xxxix][39]. Возможность выразить свои взгляды в стенописи Рождественского собора, скорее всего не могла быть упущена волоцким игуменом. В письме Иосиф мог рассказать о глумлении еретиков над иконами и просить Иоасафа как заказчика росписи собора, реализовать в программе стенописи конкретные антиеретические и назидательные сцены. Послание Иоасафу,  наряду с текстом «Просветителя»[xl][40], в монастырь, вероятно, доставил Дионисий или Феодосий. Для самого художника и его соработников свои взгляды Иосиф изложил в специальном обращении – «Послании к иконописцу», в котором  адресат назван «возлюбленным духовном братом». Дионисий, по-видимому, во многом разделял взгляды Иосифа. Исследователи неоднократно отмечали заметное воздействие догматического мышления на программу росписей Рождественского собора. В стенописи, выполненной Дионисием,  впервые ярко выразилась тема вселенских соборов[xli][41] и осуждения ересей.

«Автор „Послания иконописцу“ выступил как сторонник канонизации традиционных форм иконопочитания. Говоря о поклонении иконе, Иосиф указывал на духовное очищение как результат молитвенного предстояния иконе. Творчество Дионисия было одухотворено тем же идеалом. Его вкусы и представления мало чем отличались от взглядов иосифлян», – пишет Р.Г. Скрынников[xlii][42].  «Но справедливости ради необходимо подчеркнуть, что, показывая неизбежность торжества истины над заблуждениями, добра над злом, Дионисий не изображал жестоких казней и пыток еретиков, которые любил приводить в пример Иосиф, настойчиво добивавшийся физического искоренения инакомыслия», – добавляет Н.К. Голейзовский[xliii][43].

Предполагаемая переписка между Иосифом Волоцким и Иоасафом могла оказать существенное влияние на программу стенописи собора. Будучи богословски точен, Иоасаф в соавторстве с Дионисием смог учесть пожелания Иосифа и отразить их в цикле вселенских соборов и связанных с ним художественно и идейно сценах Акафиста Богоматери, сюжете «Видение Петром Александрийским Христа в разодранных Арием одежах» и в целом присущей стенописи строгой каноничности сюжетов. Но более умеренная позиция Иоасафа в отношении еретиков также получила свое отражение в программе стенописи. Это целый ряд как архитектурных, так и художественных особенностей, которые в совокупности очень созвучны содержанию рассматриваемого «Отрывка» – предполагаемый ответ Иоасафа Иосифу Волоцкому, и выражают его основную идею  – бесполезно осуждать человеческими усилиями то, что подлежит суду  Божию.

Таким образом, можно уверенно предполагать, что архитектурно-художественный замысел собора Рождества Богородицы  тесно связан с общественно-церковной мыслью и борьбой рубежа XVXVI веков.

Приложение

Отрывок послания Иоасафа Оболенского к Иосифу Санину

А что, господине писал ми еси о еретицех, что надругаются  христианом, а сами жидовъство держат, ведомо тебе, господине, что божествении пророци от них родишяся, а о их беззаконии прорекоша. Пръвый Моисей рече: «Слыши, Израилю, не к тому будет тебе встати уже, но дасть ти господь сердце печално и исчезновены очи и растаемую душю». Пакы Малахиа рече: «Паде Израиль и не приложит к тому въстати». Исайа же сице глаголеть: «Кто умолен будет о тебе, Израилю, или кто приклонится к миру твоему». Глаголет господь: «Простру руку мою и растлю тебе и к тому не възнесу тебе и град, иже дах вам, дам в поношение и в безчестие вечное». Божественный же Захария глаголеть тако: «Глаголеть господь богь Израилев: се аз наведу на Израиля злаа и низложу их оружиемь пред врагы их, и сътворю град их в разрушение и в повесть вечную, и покажу им день погыбели, и дам их в расеание всем царством земным, и будет в поношение и в мерзость и в клятву въ всех странах». Божественный же Предтеча Иоан нарицает их изчадия змиина. Господь бог наш Исус Христос истинный свет, просвещая всякого человека, рече к ним: «Вы отца вашего диавола есте и похоти его хощете творити».

Аще же попущает господь, а не погубит их, о сем не дивися, таков бо есть обычай человеколюбца бога нашего: ожидает убо всем покааниа, аще ли же не обратятся истинною, тогда примут сужение с диаволом, прельстившим их. Тебе же, господине, ныне время благоприятно о истинне попечение имети и немощных подкрепити. Аще и скорбно прилучится претерпети Христа ради, занеже никто же не подвизався венець приати, или кто спя победу сътвори, или кто почиваа похвалу прием? Ибо болезни ражают славу и труды исходатайствуют венца. Конец сим всем господь наш Исус Христос и иже тебе мзду въздасть противу твоему труду. Аминь.

 


[xliv][1] Тарасов А.Е. Иоасаф // Православная энциклопедия. М., 2010. Т. 25. С. 200–202.

[xlv][2] Серебрякова М. С. О родословии владыки Иоасафа (Оболенского) // СРМ. 1994. Вып. 6. С. 3–15.

[xlvi][3]Борисов Н. С. Иван III. Отец русского самодержавия. М., 2017. С. 133.

[xlvii][4] Возможно именно Вассиан, знакомый с Мартинианом и Иваном Оболенским по Троицкому монастырю, рекомендовал Ивану III кандидатуру Иоасафа в качестве своего преемника на посту ростовского архиепископа. «Прежде отличавшийся лишь своей неизменной преданностью великому князю, Вассиан за несколько месяцев до своей кончины (23 марта 1481 года) вдруг проявил себя поистине великим человеком. Весной 1480 года он примирял Ивана III с его мятежными братьями. Осенью того же года Вассиан с яростью древних пророков обличал великого князя и его приближенных за нерешительность в войне „поганым царем“ Ахматом. Зимой 1480–1481 года ростовский владыка на свои средства заказал иконописцу Дионисию и еще трем художникам изготовить иконостас для Успенского собора московского Кремля. «Того же лета владыка ростовский Васьян дал сто Рублев мастером иконником, Денисию, да попу Тимофею, да Ярцу, да Коне, писати Деисус в новую церковь святую Богородицу, иже и написаша чюдно велми, и с праздники и с пророки». См.: Борисов Н. С. Иван III. Отец русского самодержавия. М., 2017. С. 335.

Н.К. Голейзовский в комментариях к данному летописному свидетельству отмечает, что «за огромную по объему работу (61 икона площадью 150 м²) плата  100 рублей представляется недостаточной» и, следовательно, это был только аванс. Принимать работу мастеров и делать окончательный расчет с мастерами мог уже Иоасаф. См.: Голейзовский Н. К. Дионисий и его современники. М., 2005. С. 84.

[xlviii][5] Иоасаф считается заказчиком строительства собора на основании упоминания в тексте Жития прп. Мартиниана пожара, во время которого была спасена казна ростовского владыки, предназначавшаяся «монастырского ради строения».

[xlix][6] Савельев Ю. Р. Заказ в архитектуре средневековой Руси XIXV веков. СПб., 1992. С. 3.

[l][7] Седов В. В. Сакральное пространство древнерусского храма: архитектурный аспект // Иеротопия. Создание сакральных пространств в Византии и Древней Руси. М., 2006. С. 570.

[li][8] Казакова Н. А., Лурье Я. С. Антифеодальные еретические движения на Руси XIV –  начала XV века.  М.; Л., 1955. С. 200.

[lii][9] Тарасов А. Е. Иоасаф… С. 200–202.

[liii][10] Казакова Н. А., Лурье Я. С.Антифеодальные…  С. 317.

[liv][11]  Того же лета бысть распря митрополиту с великим князем, что свещал соборную церковь митрополит, да не по солнцу ходил со кресты около церкви. Митрополит же съеха на Симоново, посох свои остави в церкви, толико ризницу взя, смысляше же се как, аще и князь великии ехав не добиет челом и роптаниа того оставит, что посолонь ходити, и он хотяше до конца оставити сан митропольскои и в кельи жити. Много бо церквеи и князь велики своих, Ивана Златоустаго на посаде каменнаго з год не велел свещати и Рожества в городе, и Онуфрея святого придела его, и иных многих, доколе переложит на одно. Но вси священники и книжники, и иноки, и миряне по митрополите глаголаху, а по великом князе мало их, един владыка ростовскои князь Асаф да архимандрит чюдовскои Генадеи. И тамо бывшу митрополиту, князь же велики посла к нему сына своего, моля его, дабы ся возвратил на стол свои. Он же не послуша. Князь же велики сам ехав и би ему челом, моля, да возвратится на стол свои. А сам во всем виноват сътворись, а митрополита же во всяких речех обещась слушати и по хожении в воле митрополиту дасть, яко же велит, как было в старину, устава же не учинили. Митрополит же возвратись на стол свои. См.: Софийскакя II летопись // ПСРЛ. М., 2001. Т.6. Вып. 2. Стб. 313–314.

[lv][12] Борисов Н. С. Иван III…М., 2017. С. 332.

[lvi][13] Так Иван III устранил «ревнителя благочестия» митрополита Феодосия, который решил «попов и Дъяков нужею навести на Божий путь». Согласно церковному обычаю овдовевшим священникам и дьяконам следовало принимать монашеский постриг. Однако они не только уклонялись от этого, но оставаясь в миру, брали к себе наложниц, с которыми жили как с женами (стоит отметить, что, как правило, у вдовых священников имелась многочисленная семья – дети, вырастить которых без женского участия было крайне сложно. – О. Б.). Обычно церковные власти снисходительно «закрывали глаза» на эти непорядки. Но Феодосий принялся беспощадно преследовать таких нарушителей, отсылая их в монастыри и лишая сана. Озлобленные этими мерами, пострадавшие попы и дьяконы принялись настраивать своих прихожан против митрополита. Одновременно затворились многие московские церкви, клирики которых попали под запрещение и более не могли служить. Это возмущало уже не только простонародье, но и городскую знать. Всеобщее возмущение оказалось хорошим поводом для того, чтобы удалить митрополита с кафедры. См.: Борисов Н. С. Иван III…М., 2017. С. 180.

[lvii][14] Текст антиминса см.: Орлова М. А. К истории создания росписи собора Ферапонтова монастыря // Древнерусское искусство. Художественные памятники русского Севера. М., 1989. С. 49. 

[lviii][15] Казакова Н. А., Лурье Я. С. Антифеодальные…  С. 111. См.: ПСРЛ, VI, С. 238; XX, Ч. 1. С. 353.

[lix][16] Там же.  С. 111.

[lx][17]  Клибанов А. И. Реформационные движения в России в XIV – первой половине XVI века.  М., 1960.  С. 190.

[lxi][18] Казакова Н. А., Лурье Я. С. Антифеодальные…С. 116.

[lxii][19] Там же. С. 317.

[lxiii][20]Алексеев А. И. Религиозные движения на Руси последней трети XIVXVI  века: стригольники и жидовствующие. М., 2012. С. 454.

[lxiv][21] Казакова Н. А., Лурье Я. С. Антифеодальные… С. 170.

[lxv][22] Автору статьи близка позиция М.Д. Дмитриева, который рассматривает ересь жидовствующих как явление общевосточнославянского масштаба и усматривает в новгородко-московской ереси продолжение того религиозно-реформационного брожения, которое в XV веке зародилось в украинско-белорусских землях. «Ересь жидовствующих (и, отчасти, идеология нестяжательства, которая, по мнению некоторых  исследователей, имела немало точек соприкосновения с еретическими движениями) составила как бы предысторию реформационных движений на Руси середины XVI века (Матвей Башкин, Феодосий Косой – прим. О.Б.), подобно тому, как западноевропейские средневековые ереси явились прелюдией европейской реформации. Идейное своеобразие восточнославянских ересей конца XV – начала XVI века в религиозной программе которых центральное место занимало опровержение догмата Троицы, отрицание божественности Христа и даже критика христианства с позиций ветхозаветничества, во многом объясняет тот факт, что в середине XVI  века восточнославянские вольнодумцы вели критику официального православия с позиций антитринитаризма, то есть быстро перешли от идей, аналогичных западноевропейскому протестантизму, к идеям радикально-реформационным, еретическим по отношению к лютеранской и кальвинистской ортодоксии. Восточнославянская антиклерикальная традиция подготавливала, таким образом, рождение не только реформационных, но и радикально-реформационных движений. Специального акцента заслуживает и тот факт, что в учении еретиков конца XV века реформационные элементы были сплавлены с гуманистическими. При этом объединение гуманизма и антитринитаризма в этом учении было подлинным и плодотворным синтезом, дававшим ему новое качество, в то время как в традиционных протестантских конфессиях – кальвинизме  и лютеранстве – гуманистическое наследие и реформационные идеалы вступали в непримиримое противоречие». См.: Дмитриев М.В. Православие и реформация: реформационные движения в восточнославянских землях Речи Посполитой во второй половине XVI века. М., 1990. С. 51.

[lxvi][23] Там же. С. 148.

[lxvii][24] Алексеев А. И. Религиозные… С. 419.

[lxviii][25] Казакова Н. А., Лурье Я. С. Антифеодальные… С. 150.

[lxix][26] Там же. С. 316.

[lxx][27] Там же. С. 317.

[lxxi][28] Там же. С. 317.

[lxxii][29] Послание Геннадия Иоасафу. Перевод Я.С. Лурье // lib.pushkinskijdom.ru

[lxxiii][30] Летописец о ростовских архиереях / прим. А.А. Титова. СПб., 1890. С. 356.

[lxxiv][31] Тарасов А. Е. Иоасаф… С. 200–202.

[lxxv][32] Попов Г. В. Поездка Дионисия на Белоозеро // Древнерусское искусство. Художественные памятники русского Севера. М.,1989. С. 33.

[lxxvi][33] Клосс Б. М. Неизвестное послание Иосифа Волоцкого // ТОДЛ. Л., 1974. Т.28. С. 350–352.

[lxxvii][34] Алексеев А. И. Религиозные… С. 489.

[lxxviii][35] Там же. С. 489.

[lxxix][36] Новгородский архиепископ Геннадий отстранился от борьбы с еретиками  и сосредоточился на идее духовного просвещения своей паствы. В его резиденции создается полный перевод библейских книг. К 1502 году Иван III окончательно определился в вопросе выбора наследника престола в пользу сына Василия от второй жены Софьи Палеолог, в связи с чем возникла необходимостью дискредитации  внука Дмитрия и его матери Елены. Сношения Елены Стефановны с московскими еретиками навлекали на потенциального претендента на княжение – внука Димитрия подозрения и обвинения в еретичестве, что подразумевало невозможность правления православной державой. Весной 1502 года Иван III  дает согласие на сыск еретиков по городам и монастырям одному из самых активных  церковных ортодоксов  – Иосифу Волоцкому. Его «Просветитель» становится программным документом для борьбы с еретиками.

[lxxx][37] Алексеев А. И. Религиозные... С 438.

[lxxxi][38] «Поведа нам отец Иосиф: приидоша ко мне два человека, оба мирянина, житие имущие по Бозе, оба мне дети духовныя, и оба тезоименита Божиа дара: Феодосие живописець и ученик его Феодор <…>. Сии придоша ко мне, бе же  тогда обыск от державных государеи Рускиа земля на безбожныя еретики». См.: Волоколамский патерик // Богословские труды. Сб. 10. М., 1973. С.179.

[lxxxii][39] Алексеев А. И. Религиозные... С. 437.

[lxxxiii][40] По мнению А.И. Алексеева, список «Просветителя» мог доставить иконописец Дионисий на Белоозеро весной –  летом 1502 года. См.: Алексеев А.И. Религиозные…  С. 380.

[lxxxiv][41] Шелкова Е. Н. Собор Рождества Богородицы Ферапонтова монастыря. Стенопись Дионисия. 1502 г. Цикл «Вселенские соборы». Каталог  // Ферапонтовские чтения. 2014. История и культура монастырей Русского Севера. Сборник исследовательских работ. Выпуск 6. – Вологда, 2015. С. 229–260.

[lxxxv][42] Скрынников Р. Г.  Русская история IXXVII веков. СПб., 2006. С. 262.

[lxxxvi][43] Голейзовский Н. К. Дионисий и его современники. М., 2005. С. 191.