РусАрх

 

Электронная научная библиотека

по истории древнерусской архитектуры

 

 

О БИБЛИОТЕКЕ

ИНФОРМАЦИЯ ДЛЯ АВТОРОВ

КОНТАКТЫ

НА ГЛАВНУЮ СТРАНИЦУ САЙТА

НА СТРАНИЦУ АВТОРА

 

 

Источник: Кавельмахер В.В. Краеугольный камень из лапидария Георгиевского собора в Юрьеве-Польском (к вопросу о так называемом Святославовом кресте). В кн.: Древнерусское искусство. Русь, Византия, Балканы. XIII век. СПб, 1997. С. 185-197. Все права сохранены.

Материал отсканирован, отформатирован и предоставлен библиотеке «РусАрх» С.В.Заграевским. Все права сохранены.

Иллюстрации приведены в конце текста.

Размещение в библиотеке «РусАрх»: 2007 г.

 

 

 

В.В. Кавельмахер

КРАЕУГОЛЬНЫЙ КАМЕНЬ ИЗ ЛАПИДАРИЯ

ГЕОРГИЕВСКОГО СОБОРА В ЮРЬЕВЕ-ПОЛЬСКОМ

(К ВОПРОСУ О ТАК НАЗЫВАЕМОМ СВЯТОСЛАВОВОМ КРЕСТЕ)

 

Восстановленный из руин в 1471 г. гостем Василием Ермолиным Геор­гиевский собор в Юрьеве-Польском был выстроен накануне татаро-монгольского нашествия (в 1234 г.) с невиданной на Руси изобретательностью и раз­махом. Поверхность его стен была сплошь покрыта ковровым растительным орнаментом, архитектонические элементы оформлены ан­тропоморфной и зооморфной скульптурой, за­комары несли рельефные иконные компози­ции. Сохранившееся до половины высоты зда­ние собора сложено с удивительным вкусом и потрясающим, почти внеархитектурным мастерством. Напоминающие восточные ткани орнаменты, подобно прозрачной паутине, набро­шены на его стены и уступы. Посреди них, как вправленные в оклады полудрагоценные камни, выступают свернувшиеся клубками мифологические звери и спеленутые ризами фи­гурки святых. Вверху стен (до разрушения собора) в закомарах-киотах стояли похожие на «иконки-амулеты» каменные многофигур­ные композиции на ветхозаветные, апокрифи­ческие и новозаветные сюжеты. Собор запечат­лел на своих стенах гигантский мир древнерус­ской мелкой пластики и ювелирных изделий, напрестольных евангелий и крестов, мощевиков, колец, гривен и браслетов, тельных ико­нок и змеевиков, камей и драгоценных басменных окладов. При этом каждый мотив его архитектурной декорации выполнен уверенно и свободно. Необычной и ни на что не похожей была сама архитектура этого призмообразного крестовокупольного сооружения. Как доказал владимирский исследователь А. В. Столетов, не дошедший до нас барабан собора был во­сьмигранным.1 Не будет преувеличением сказать, что в лице автора Георгиевского собора мы имеем дело с выдающимся художником своего времени. Тверская летопись XV в. со­хранила нам его имя. Архитектором, возвед­шим это здание, создателем иконографической программы, художником-знаменщиком орна­ментов и организатором артели был ктитор собора, сын Всеволода Большое гнездо юрьев­ский князь Святослав Всеволодович: «И созда ю (церковь) Святослав чюдну, резным каменем, а сам бе мастер».2

Известие Тверской летописи пытался оспо­рить Н. Н. Воронин.3 По его предположению, составитель тверского летописного свода побы­вал некогда в Юрьеве, где ему на глаза должна была попасться современная собору надпись на стене храма, сообщавшая о поставлении князем Святославом Всеволодовичем некоего «креста». Этим «крестом» Н. Н. Воронин, вслед за местной церковной традицией, считал известную рельефную композицию «Распятие с предстоящими» из нескольких белокаменных досок, снятую В.Ермолиным со стен собора и сделавшуюся с течением времени самой по­читаемой реликвией Юрьева. В XVIII столе­тии, после многочисленных перемещений, ком­позиция была заключена в специальную ча­совню, а в 1809–1817 гг. установлена в иконостасе Крестовоздвиженского придела теп­лого Троицкого храма при Георгиевском собо­ре — в качестве местного храмового образа.4 У населения и причта композиция считалась чудотворной и получила название «Святосла­вов крест» — по камню с надписью, установленному в ее подножии. По мнению Н. Н. Воронина, надпись говорит исключительно о благочестивом деянии Святослава Всеволодо­вича (поставлении «креста» от себя лично). И ничего не сообщает ни о соборе, ни о его авторе. Наивный тверич, по Н. Н. Воронину, произвольно перенес сведения, начертанные на здании, на само здание, сделав нечаянно князя-рюриковича гениальным художником и архитектором.

Известие Тверской летописи уникально и не может быть перепроверено по источникам. Однако у нас нет причин в нем сомневаться: гипотетический тверич не мог совершить при­писываемой ему ошибки, поскольку надпись о деянии Святослава Всеволодовича находи­лась в древности на другом здании и сообщала о другом памятнике. О каком, станет ясно из нижеследующего.

* * *

Рельефная композиция, вошедшая в ис­торию русского искусства под названием «Святославов крест», была собрана причтом Георгиевского собора на рубеже XVIIIXIX вв. из обломков не одного, а двух древ­них зданий.

Главным источником обломков была «цер­ковь камена Святый Георгий», вторым — «придем [к ней] Святая Троицы». «А резаны [те храмы] на камени вси, и развалилися вси до земли; повелением князя великаго Василей Дмитреевъ те церкви собрал вси изнова...».5 Вся композиция состоит из семи фрагментов — пяти громадных каменных досок и двух стен­ных квадров со снятой хвостовой частью — и распадается на три независимых друг от друга настенных рельефа: на «Распятие с предстоя­щими» на трех досках и одном квадре (на нем вырезана верхняя перекладина креста с Пре­столом уготованным; на изображенных на от­дельных досках двух святителей в молитвен­ных позах (остатки неизвестной четырехфигурной деисусного типа композиции) и на так называемый камень с надписью, сообщающей о поставлении «креста» князем Святославом. Все три элемента не связаны между собой ни иконографически, ни «археологически», ни (если выделить из них обломок с надписью) — «топографически». Обе композиции принадле­жат фасадной пластике Георгиевского собора, поскольку на их гладкие доски заходят побеги растительного орнамента, покрывающие снизу стены храма. О месте расположения четырех фигур святителей с уверенностью судить не беремся.6

«Распятие с предстоящими» стояло в цент­ральной закомаре одного из фасадов собора.7 Однако вопрос о его местоположении в соборе 1234 г. все еще считается открытым. Н. Н. Воронин и Г. К. Вагнер помещали его в цент­ральной закомаре северного фасада, А. В. Сто­летов — западного. Думаем, что ответ на этот вопрос прямо зависит от того, где «Распятие» стояло в соборе, перестроенном В. Ермолиным. В свое время К. К. Романов проницательно заметил, что композиция «Распятие с предстоящими» была — в новом, полностью «пере­лицованном» памятнике — единственно уце­левшей (по К. К. Романову — «единственно понятной»). Это могло быть результатом как неспровоцированного внимания к ней самого В. Ермолина, так и сложившейся традиции. Ведь не исключено, что внимание юрьевских граждан к уникальной композиции началось еще в первый период существования собора. А если это так, то, реконструируя собор 1234 г., В. Ермолин не мог с этим не считаться и поставил «Распятие» в новом соборе на ту сторону, где оно стояло прежде. История пере­мещения композиции «Распятие» отражена в церковных преданиях, а ее первоначальное место в ермолинском соборе легко обнаружи­вается при его визуальном осмотре.

По свидетельствам первых исследователей памятника И. М. Снегирева и И. А. Шляпкина, проводивших опросы местных жителей (И. М. Снегирев — в 1824 г.), все юрьевские старожилы утверждали, что в течение како­го-то, не очень длительного времени «Распятие с предстоящими» стояло на западном фасаде восьмигранной шатровой колокольни, возве­денной на рубеже XVIIXVIII вв. на сводах западного притвора — прямо над дверью. Ос­татки колокольни в виде нескольких рядов кирпичного восьмерика и сейчас видны под вальмовой кровлей западного притвора. Одна­ко это место не было, как мы понимаем, из­начальным. По сведениям тех же старожилов, перед тем как попасть на западный фасад ко­локольни, «Распятие» находилось «в алтаре за престолом», т. е. примерно в том же поло­жении, в котором оно некоторое время спустя оказалось в Крестовоздвиженском приделе. Этот факт косвенно свидетельствует о почита­нии реликвии, но вместе с тем отражает некую «историческую» случайность. Ведь попало оно в алтарь не при В. Ермолине. Невозможно себе представить, чтобы «старинная» (если встать на эту точку зрения) «трехвековой дав­ности» алтарная реликвия была вот так просто вынесена из алтаря «на улицу» (пусть даже в качестве своего рода надвратной иконы). С другой стороны, ставить ее в алтарь также не имело большого смысла, поскольку играть роль литургического запрестольного креста она не могла по причине своей громоздкости и «стеновидности». Она могла быть установлена только в глубине алтарной экседры, на горнем месте, и в этом качестве мешать архиерейской службе. Кроме того, здесь она становилась не­доступной мирянам. Временный характер по­мещения «Распятия» в алтарь таким образом очевиден. Однако мы понимаем, что снимал его со стены собора 1234 г. все-таки В. Ермо­лин. Где в таком случае он мог его укрепить? Единственное место, где столь хрупкое извая­ние могло так долго сохраняться, это — одна из центральных закомар собора 1471г., число которых после реконструкции памятника В. Ермолиным сократилось с четырех до трех. В какой из них?

Известно, что В. Ермолин реконструировал собор на высоте храмового пояса, поставив новые закомары прямо на него. Главным па­радным фасадом Георгиевского собора XV в. (как и XIII вв., по Г. К. Вагнеру) был северный. Восстанавливая его, В. Ермолин не поместил сюда ни одного блока с рельефами (как и ни одного блока на всей северной половине зда­ния, включая северную сторону барабана). По­добно любому строителю, ему претило работать с отработанным, покрытым рельефами, плохих кондиций белым камнем. Зато вся южная по­ловина собора была хаотично вымощена рез­ным бракованным камнем от первого собора.

Никакого интереса к фрагментам разрознен­ных иконных композиций со стен старого со­бора каменщики, как известно, не проявляли. Единственная дань законам гармонии, которую они взялись платить добровольно, заключалась в том, что камни с фигурами или остатками фигур святых или мифологических животных они старались ставить в кладку вертикально, не класть набок и не переворачивать. Ни одна из предполагаемых 12 настенных композиций, за исключением «Распятия» и случайно подо­бравшегося «Гостеприимства Авраама», ими собрана не была. Таковы были принципы ермолинской «реставрации»: все три тимпана парадного северного фасада и два в пряслах фасада западного — в северо-западном и цент­ральном были сложены из нового гладкотесанного камня. При устройстве на памятнике че­тырехскатной кровли в XVIII в. архивольты закомар были сняты, верха тимпанов разобра­ны и вложены в новую кирпичную парапетную стенку под кровлю, а в северном и южном тимпанах пробиты окна. Полуразобранные тимпаны трех центральных закомар наполо­вину сохранились, и это позволяет делать вы­воды. Так, характер хорошо сохранившегося тимпана центральной северной закомары и га­бариты пробитого в XVIII в. окна свидетель­ствуют, что «Распятие» здесь никогда не сто­яло. Не стояло оно и в центральной южной закомаре, целиком сложенной из камней с рельефами со стен старого собора, в том числе фигурами двух святителей от четырехфигурной алтарной композиции. Остается централь­ная западная закомара, чей полуразобранный тимпан сильно вычинен кирпичом в централь­ной своей части. Со временем исследователи смогут подвергнуть ее натурному обследова­нию, чтобы рассеять остатки сомнений на этот счет. Однако уже сейчас ясно, что «Распятие с предстоящими» вместе с двумя другими фи­гурами святителей могло стоять только здесь и отсюда началось его триумфальное «нисхож­дение» в качестве главной церковной реликвии Юрьева к специально посвященному ей Крестовоздвиженскому храму. По каким-то причи­нам (может быть, из-за недостатка места, по­скольку нижнюю часть закомары закрывал высокий западный притвор) композиция Рас­пятия была смонтирована В. Ермолиным не полностью. От нее были отняты Голгофа с Адамовой головой (если она была), Спас Оглавный и фигуры двух ангелов, оказавшиеся в кладке южной стены собора и пр.

Если принять данное допущение, все ос­тальное становится легко объяснимым. Постро­енная на рубеже XVIIXVIII вв. восьмигран­ная шатровая колокольня заслонила «Распя­тие», и оно вместе со святителями было извлечено из стены и временно перенесено в алтарь. В это время или уже после того, как композиция из алтаря снова вернулась на фа­сад — теперь уже шатровой колокольни, впол­не мог начаться, как считает К. К. Романов, новый пик ее почитания, который и определил ее дальнейшую судьбу. После начала строи­тельства в 1781 г. перед западным притвором огромной классической колокольни шатровая колокольня была сломана, «Распятие» водво­рено в часовню за алтарями собора, а в 1816 г. для него уже строится специальный храм.

* * *

Камень с надписью в древности принадле­жал не Георгиевскому собору, а позже постро­енному, также «резанному на камени» Троицкому приделу. Что он собой представляет? «Ка­мень с надписью» — внешний угловой блок, или квадр стенной облицовки, небольшого, ли­шенного лопаток, белокаменного здания. Сохра­нились (фрагментарно) обе — правая и левая орнаментированные растительными побегами фасадные плоскости. Правая — больших раз­меров, принадлежала главному фасаду, на ней и была высечена интересующая нас надпись, левая относилась к фасаду боковому. По место­положению в родной кладке камень с надписью представляет собой самый нижний облицовоч­ный блок: по его нижнему краю проходит ши­рокая лента обрамляющего канта, в точности такая же, как на всех граничащих с профили­рованными архитектурными элементами рядо­вых стенных квадрах Георгиевского собора. Та­кого рода канты остаются при вырезывании уг­лубленных настенных орнаментов. Нижняя окантовка означает, что камень стоял непо­средственно на храмовом цоколе (последний — еще на небольшом подиуме), из чего следует, что надпись располагалась на уровне челове­ческих глаз. Сохранившиеся на камне рисунки листовидных орнаментов напоминают анало­гичные мотивы орнаментов Георгиевского собо­ра, но в более жестком, «готическом», исполне­нии. Так, стержень, или «комель» раститель­ного древа, расположенный, вопреки всякой логике, точно на переломе угла, «ломается» надвое сам и пускает побеги сразу на оба фаса­да. Этот алогичный изысканно-холодный деко­ративный прием заставляет вспомнить памят­ники западноевропейской готики. Хвостовая часть квадра спилена пилой. Последнее означа­ет, что камень был включен в композицию «Распятия», или «Святоелавова креста», уже в новое время, но не обязательно в 1817 г., при постройке и освящении Крестовоздвиженского придела (судя по посвящению, специально для этого Креста построенного!), где он был укреп­лен в местном ряду иконостаса в качестве хра­мовой иконы, а весьма возможно, и чуть рань­ше — в 1809-м, при попытке «удлинения усыпальницы (Троицкого придела. — В. К.) к востоку», т. е. в момент, когда крест стоял в специальной каменной часовне в ограде собо­ра.8 Таким образом, возникновение легенды о «Святославовом кресте» относится к 1809— 1817 гг. Надпись выполнена одновременно с постройкой здания в специально для нее остав­ленном среди растительных побегов месте. Ее последняя строчка в этом месте не уместилась и была высечена уже на канте. Вся надпись це­ликом размещалась на двух рядах белокаменной кладки. Камень верхнего ряда — с нача­лом надписи и датой — не сохранился. При установке камня с надписью в иконостасе пос­ледний, ввиду своей разрушенности и неполно­ты (его правый край околот), был закрыт дере­вянным футляром с памятной летописью об этом событии. В летописи утраченная дата была реконструирована как 1224 г.9 Все иссле­дователи, относящие надпись к Георгиевскому собору, считают эту дату ошибочной. Не всту­пая ни с кем в полемику, отметим только, что сегодня дату надписи следует ставить в связь с датировкой уже не собора, а придела. Палеографически надпись принадлежит XIII в. Ее шесть строк реконструируются следующим об­разом:

«Въ лето 6732 мсца июня въ 30 днь на памят стго Ио воиника поставлен крсть сей Стославъмь Всеволодичемь аминь».

(Как было отмечено еще первыми исследова­телями, в надписи заключена календарная ошибка: память Ивана Воина приходится не на 30 июня, а на 30 июля. В этот день в домонгольской Руси праздновалось Исхождение честнаго и животворящего креста Господня из палаты в великую церковь. Позднее празд­ник был перенесен на 1 августа.10)

Надпись, что неопровержимо следует из ее содержания, говорит не о поставлении рельеф­ной иконы «Распятие с предстоящими», как это принято считать, а об установке объемного креста-памятника типа обетных, памятных или поминальных русских крестов (надгроб­ных каменных крестов в современном смысле слова Древняя Русь не знала).11 Повод для сооружения креста в надписи не отмечен, но он, вне сомнения, был прекрасно известен со­временникам.12 По характеру своему над­пись — памятная, «историческая», с оконча­нием «Аминь». Такие надписи существовали или на самом кресте, или на его постаменте либо ограждении, сени, кивории, ковчеге, вообще — на «футляре», тем более, если крест был, например, ювелирным изделием. Видеть в камне с надписью часть такого «надписан­ного» постамента мы не решаемся, поскольку совершенно не представляем себе постамента под большой каменный крест в виде связанной известью кладки, — но только в виде моноли­та. Остается идея «ограждения», т. е. малой архитектурной формы, — каменного кивория, сени, палатки или небольшого здания — ча­совни, придела — безразлично. Троицкий при­дел мог быть этим сооружением. Впервые от­меченный летописью в XV в.13 придел был выстроен после окончания Георгиевского собо­ра, еще при жизни князя Святослава (ум. в 1252 г.) и, может быть, даже при его непо­средственном участии (на этот раз не обяза­тельно в качестве архитектора). Это было ми­ниатюрное (3,45 х 2,75 м внутри в плане — по чертежам А. В. Столетова14) сооружение, при­строенное снаружи к жертвеннику собора. Зда­ние раскапывалось К. К. Романовым и А. В. Столетовым. По К. К. Романову, храм был одноапсидным, по А. В. Столетову — без апсиды. В этом случае мы можем допустить, что храм создавался как часовня. Здание встро­или в угол между северо-восточным пряслом Георгиевского собора и его северным притво­ром, у него были две наружные ограждающие стены и один внешний угол. Южная пята перекрывающего храм коробового свода врубалась в соборную стену. Западные и, вероятно, един­ственные двери в придел вели из северного притвора, в пробитой стене которого был устро­ен гладкотесаный портал сложного готического профиля. Здание возводилось как усыпальница ктитора и закладывалось, вероятно, им самим. На раннюю дату постройки указывает и ма­териал, из которого был сложен врубленный в наружную стену жертвенника свод княжес­кого аркосолия. Он из того же привозного зеленого туфа, что и древние своды собора.

Камень с надписью мог быть уникальным угольным камнем этой своеобразной построй­ки. Ведь если строителем усыпальницы был действительно Святослав Всеволодович, то именно он «касался (этого камня) руками». А угол становился тем самым сакральным дваж­ды: в качестве «камня основания» и в качестве памятника величайшего «смирения» князя, всенародно возводившего свою собственную гробницу! Положенный в основание здания ка­мень был не просто «угольным», а, по древней терминологии (в том числе, библейской), — «краеугольным», важным, зиждительным, священным и т. п. Он как ничто другое подхо­дил для начертания на нем княжеской скрижа­ли. А если, как убеждает нас Столетов, у при­дела не было апсиды, то это был еще и алтар­ный угол, с которого обычно начинается кладка любой церкви. Крохотные размеры придела, необходимость сделать в нем окно или двери заставили мастеров отказаться в этом здании от лопаток и резко сместить надпись к востоку, сдвинув ее на самый край! Выражение «поставлен сей», на наш взгляд, указывает, что крест был помещен внутри придела-часовни. Если усыпальница Святослава действительно была в момент ее создания часовней, то крест был поставлен перед восточной стеной, если же на востоке была, как считал Романов, экседра, но не было престола, то крест стоял, по запад­ному обычаю, в «апсидиоле» — на правах цер­ковной реликвии. Если же в апсиде изначально был престол Троицы, то назвать место креста внутри постройки будет уже сложнее. При на­стоящей слабой археологической изученности памятника возможны различные гипотезы.

Факты сооружения памятных крестов внут­ри храмов в зодчестве христианских народов известны. К сожалению, подходящих приме­ров из истории русского зодчества мы не знаем. Кресты ставились, но обычно — в притворах или на папертях. И все же один выразитель­ный факт мы здесь приведем. Согласно монас­тырским описям, во второй половине XVI в. в Иосифо-Волоколамском монастыре, в север­ном «приделе без престола» Успенского собора, где погребались знатные вкладчики, стоял ог­ромный деревянный крест.15 Нечто подобное могло быть и в усыпальнице Святослава Все­володовича. (Позднее, по данным местных ис­точников, в Троицком приделе, на северной стороне, напротив могилы князя был устроен еще один аркосолий — для сына Святослава князя Дмитрия.)

Во всяком случае, неизвестный нам твер­ской хронист XV в., посетивший, по версии Н. Н. Воронина, Юрьев, несомненно, увидел надпись о поставлении креста князем Свято­славом, но прочел он ее адекватно ее содер­жанию и ничего сверх того, что в ней написано, извлечь из нее не мог. А потому его заклю­чительная фраза о князе Святославе «а сам бе мастер» сохраняет, до времени, свою силу. В ее основе лежал другой, неизвестный нам ис­точник.

 

1 Столетов А. В. Георгиевский собор города Юрье­ва-Польского XIII в. и его реконструкция: Из истории реставрации памятников культуры // Тр. Научно-иссл. ин-та культуры. М., 1974. Т. 13. С. 132, 133 (далее — Столетов, 1974).

Опубликованная в 1974 г. А. В. Столетовым ре­конструкция (Столетов, 1974. С. 112, 119, 120, 128, 131, план собора на с. 116) вызывающе противоречит ставшему для нас привычным образу Георгиевского со­бора, который мы встречаем в трудах Г. К. Вагнера (Вагнер Г. К. Скульптура Владимиро-Суздальской Руси: г. Юрьев-Польский. М., 1964. Рис. 38, 39, 40) (да­лее — Вагнер, 1964) и Н. Н. Воронина (Воронин Н. Н. Зодчество Северо-Восточной Руси. М., 1962. Т. 2 (да­лее — Воронин, 1962). Для уяснения причин столь ра­дикального расхождения во взглядах на памятник не­обходимо вкратце вспомнить историю его изучения. Из­вестно, что ученые конца XIX—начала XX в. не предпринимали попыток реконструировать Георгиевский собор — как из-за низкого уровня историко-архитектурных знаний, так и из-за нежелания своими руками разрушать один из самых эстетически привлекательных национальных художественных мифов ради другого мифа — «научного»! «Тайна» Георгиевского собора ка­залась им принципиально нераскрываемой. В похожем на ребус, собранном В. Ермолиным Георгиевском соборе им виделась не допускающая дифференцированного под­хода неисчерпаемая глубина и сложность. Последним представителем «мифологического» направления и одно­временно первым ученым, в совершенстве владевшим рациональными методами изучения памятников древ­ности, был К. К. Романов, разработавший простой и ясный метод «чтения» криптограммы Георгиевского со­бора «по складам» — посредством изготовления гипсо­вых слепков с разрозненных камней с последующим их соединением и стыковкой на «монтажном столе». Подобный метод предполагает постепенное, участками, восстановление плоскостных стеновых рельефов. Самому К. К. Романову была понятна «громоздкость», трудо­емкость разработанного им метода. Ведь для того чтобы с его помощью охватить такое колоссальное, сплошь покрытое орнаментами здание, как Георгиевский собор, потребовалось бы специальная скульптурная мастер­ская. К. К. Романовым предполагался, таким образом, исключительно деликатный, неспешный подход к умо­зрительному воссозданию памятника, окончательное восстановление которого рисовалось разве что в очень далекой перспективе. За этой подчеркнутой скром­ностью ученого скрывалось не одно лишь сознание ог­раниченности наших возможностей, но и ясное пони­мание того, что в стенах перестроенного Георгиевского собора и окружавшей его поздней обстройки заключены остатки не одного, а нескольких домонгольских зданий. К. К. Романов взял в качестве примера для демонстра­ции возможностей своего метода композицию «Преоб­ражение» с фасадов Георгиевского собора.

Произведенная в 30-е гг. нашего века П. Д. Бара­новским и другими разборка поздней обстройки Геор­гиевского собора дала в дополнение к тем фрагментам, которые уже были собраны к этому времени в соборной ограде и ризнице, значительное количество архитектур­ных обломов, извлеченных из стен и фундаментов. Эти обломы были, с точки зрения мастеров XV в., непри­годны для облицовки стен. При их идентификации сле­дует, прежде всего, определить их место в структуре храма XIII в., а затем в иконографии отдельных ре­льефов. Многие архитекторы-реставраторы успели побы­вать на чердаках собора, где они могли видеть под­линные ермолинские своды, сплошь сложенные из ма­териала разборки верхов здания. Количество с трудом дешифруемых обломков здесь плохо поддается учету. Все это, казалось бы, должно было остановить попытки исследователей приниматься за общую реконструкцию памятника. Однако случилось обратное. Метод К. К. Романова показался новому поколению исследо­вателей ключом к раскрытию всех тайн Георгиевского собора. Достаточно было только, как они полагали, до­полнить принцип «прочтения» отдельных — библейских или «орнаментальных» — сюжетов «космологическим» прочтением целого. Пионерами в разработке общей ре­конструкции Георгиевского собора стали выдающиеся московские ученые Н. Н. Воронин и Г. К. Вагнер. Реконструкцию сюжетов и первоначального облика па­мятника разработал Г. К. Вагнер. Н. Н. Воронин, как опытный археолог и историк архитектуры, корректиро­вал и направлял этот труд. Так появилась ставшая крупнейшим научным событием принадлежащая Г. К. Вагнеру реконструкция, вошедшая во все моно­графии, популярную и периодическую научную литера­туру. Ее непреходящее значение заключается в том, что ни у кого не осталось сомнений, что разные, на первый взгляд, сюжеты составляют целостную иконографическую программу и соответственно могут быть реконструированы в принципе. Вторым достижением ученого стала впервые разработанная им систематиза­ция покрытых рельефами обломков собора, в том числе — отдельных узловых архитектонических элементов. К сожалению, метод Г. К. Вагнера обладал существенны­ми изъянами: ученый не только не пытался изготав­ливать с отдельных блоков или квадров гипсовые слепки (что простительно и понятно), но даже не обмерял камни с высеченными на них рельефами. В своей ра­боте он лишь пользовался безмасштабными фотография­ми, произвольно их затем комбинируя. Причем посту­пал он так не только при работе с новозаветными, ветхозаветными или апокрифическими сюжетами, раз­мещавшимися некогда в соборных закомарах, но и в тех редких случаях, когда предметом его анализа ста­новились конструктивные узловые элементы храмовой архитектуры непонятного назначения, требовавшие при работе с ними высокой точности. Чувствуя себя в архитектурной и строительной области неуверенно, Г. К. Вагнер невольно исключил из числа рассматри­ваемых им фрагментов целую серию уникальных архи­тектурных обломов.

Между тем архитектурные формы Георгиевского со­бора представляют собой не менее сложное явление, чем его пластическая декорация. У этого крестообраз­ного крестовокупольного здания необычно, по сравне­нию с другими памятниками владимирского зодчества, раздвинут подкупольный квадрат, что косвенно свиде­тельствует о нетрадиционной конструкции верхов и ба­рабана. У храма почти до земли перелицованы (или переложены, что из-за неисследованности соборного ин­терьера достоверно сказать невозможно) трехчастные алтарные экседры — в формах, относимых у нас обыч­но к архитектурной школе эпохи Юрия Долгорукова, что давно уже ставит исследователей в тупик. У па­мятника при одной из перестроек утрачен полуярус за­падного притвора, относительно назначения которого до сих пор нет ясности. Собранные в лапидарии и выяв­ленные на чердаках собора архитектурные обломы сви­детельствуют о существовании в Юрьеве-Польском по­стройки октагональной конфигурации — кивория или барабана. И наконец, пропорциональный строй сохра­нившегося нижнего яруса здания указывает на призмо­образные, удлиненные пропорции утраченного сооруже­ния.

Все эти отдельно взятые проблемы требуют для их решения, помимо обязательного учета всех без исклю­чения обломов, грамотного определения их типологи­ческой принадлежности, с тем чтобы составить общее, предварительное представление о конструкции и массах собора XIII в. К сожалению, предпринятая Г. К. Ваг­нером попытка анализа пропорционального построения памятников Владимиро-Суздальской Руси, предшествую­щих Георгиевскому собору, носила декларативный характер (Вагнер, 1964. С. 94—98). Исследователь не счел достаточным основанием для отнесения архи­тектуры Георгиевского собора к традиционной школе владимиро-суздальского зодчества такие ее признаки, как низко расположенный аркатурный пояс, необычай­но развитые окна нижнего света (в боковых пряслах), и главное — наличие среди сохранившихся фрагментов Георгиевского собора 12 антропоморфных капителей, по числу соборных прясел. Все это говорит о безусловной принадлежности здания к тому же архитектурному типу, что и Дмитриевский собор и другие памятники. Разница заключается лишь в том, что Георгиевский собор представлял собой подчеркнуто увеличенный в высоту, заметно гиперболизированный вариант этой линии храмового княжеского строительства. Вслед за Н. Н. Ворониным Г. К. Вагнер сделал смелое, но ни на чем не основанное предположение, что в Георгиев­ском соборе была воплощена идея «пирамидально-башнеобразной» храмовой архитектурной композиции со сту­пенчато-повышенной системой подпружных арок и маленьким барабаном и главой — аналогично памятникам рубежа XIIXIII вв. Чернигова, Смоленска, Новгорода и Пскова. Между тем уже 12 вставленных В. Ермоли­ным в кладку Георгиевского собора антропоморфных капителей (не говоря об аркатурном поясе) не остав­ляют сомнений, что своды, а значит, и четверик Геор­гиевского собора располагались на одной отметке, имели единый выверенный относительно горизонта ха­рактер, а это значит, что в храме не могло быть ни пониженных угловых компартиментов — непременного атрибута «пирамидально-башнеобразной» композиции памятников домонгольского зодчества, ни повышенных подпружных арок. Георгиевский собор был, таким об­разом, перекрыт по закомарам и не мог ни при каких обстоятельствах иметь поднятого над сводами обрабо­танного трифолиями подкупольного квадрата! Пытаясь скорректировать эту ошибку, Г. К. Вагнер не нашел ничего лучшего, как понизить общую высоту четвери­ка, чтобы хоть как-то приподнять над крышами ма­ленький «проваливающийся» барабан на абсолютно чу­ждом архитектуре Владимиро-Суздальской Руси основа­нии с трифолиями. У него получилось надуманное соединение двух некогда реально существовавших на­правлений домонгольского зодчества. Декорированный трифолиями высокий постамент принадлежит одному архитектурному направлению, а завершенный по зако­марам четверик — другому. Искусственно пониженная высота второго яруса храма осложнила Г. К. Вагнеру его основную задачу по размещению на плоскостях со­бора рельефных настенных композиций. Чтобы спра­виться с резкой потерей «площадей», ему пришлось отказаться от развитых перспективных оконных обрам­лений окон второго света при том, что в лапидарии хранятся их подлинные фрагменты. (Г. К. Вагнер за­менил их на короткие щелевидные окна в стиле XVI в.) Особенно неудачно выглядит использование Г. К. Вагнером при конструировании приподнятого над закомарами трифолия форм Большого сиона Московско­го Успенского собора XV в. Формы собора получили сглаженный, безликий по отношению к сохранившему­ся ярусу памятника характер несмотря на кажущуюся смелой гипотезу. Начисто «отрезанный» от своих заме­чательных коллекций архитектурных обломов, храм предстал у Вагнера архитектурно-нейтральным макетом для размещения на его плоскостях более или менее удачно реконструированных иконных композиций.

Недостатки реконструкции Г. К. Вагнера не были тайной для владимирского исследователя. В противопо­ложность Г. К. Вагнеру и Н. Н. Воронину, А. В. Сто­летов сделал в своей работе упор на тщательном изу­чении архитектурно-строительной стороны дела, на точ­ных обмерах и профессиональном «чтении» обломов. В основание реконструкции Георгиевского собора им были положены принципы пропорционального постро­ения памятников владимирского зодчества эпохи Анд­рея Боголюбского и Всеволода Большое гнездо, откор­ректированные согласно сохранившемуся нижнему ярусу памятника. Элементы октагональной формы, встречающиеся в кладке сводов собора и в лапидарии, были им бесстрашно интерпретированы как остатки ба­рабана Георгиевского собора — граненого снаружи и круглого внутри (явление, встречающееся в архитектуре византийских провинций). Но переходя к завершающе­му барабан куполу, А. В. Столетов закончил огромный восьмигранный барабан круглящимся карнизом. Не справился он и с утраченным «полуярусом» западного притвора. Вслед за Н. Н. Ворониным и Г. К. Вагнером он старался увидеть в нем «княжескую ложу», хотя всем исследователям давно известно, что для входа в эту предполагаемую ложу никогда не существовало внутристенной лестницы. Это была, скорее всего, риз­ница, куда попадали по приставной лестнице изнутри церкви.

К сожалению, работа А. В. Столетова не лишена и более крупных недостатков — «двухъярусные» апси­ды, дверь в «ложу» прямо над западным порталом и др. Следует сказать, что у Г. К. Вагнера таких про­махов нет. Несмотря на все вышесказанное относитель­но реконструкции Г. К. Вагнера, она сделана с большим вкусом, а книги ученого написаны с подлинным литературным блеском. Все это обеспечило реконструк­ции Г. К. Вагнера длительный успех.

Обнародованные в 1962 г. принципы реконструкции А. В. Столетова не стали тем не менее сенсацией. Про­читанный в Институте археологии доклад, несмотря на продемонстрированное автором глубокое знание предме­та и безусловную доказательность, оставил ученый мир равнодушным. Стихийно возникающие научные дискус­сии в те годы не поощрялись. Отсутствие печатного рецензирования довершило дело: дурно опубликованная уже после смерти автора реконструкция А. В. Столе­това осталась незамеченной. Эстетически привлекатель­ная, но архитектурно беспомощная реконструкция Г. К. Вагнера уже прочно заняла свое место в созна­нии современников. Однако будущее, мы уверены, за реконструкцией А. В. Столетова (разумеется, со всеми подобающими в таком случае оговорками). Им был верно понят пропорциональный строй сооружения, с трезвой изобретательностью помещены в кладку слож­ной конфигурации блоки, и именно он проявил реши­мость в трактовке остатков крупной октагональной формы. Последнее принадлежит к числу замечательных научных открытий.

Общий итог этого обзора, таким образом, неутеши­телен. Наука до сего дня не располагает архитектур­но-археологическими обмерами выдающегося памятни­ка, что в конечном счете и предопределило результаты двух первых опытов его реконструкции. Осталась не­прочитанной, графически невыявленной и его стро­ительная история. Нет реконструкции здания собора 1471 г., что необходимо при изучении памятника в целом, поскольку отдельные блоки дважды или триж­ды меняли свои места: вначале они шли в постройку В. Ермолина, потом — в новую обстройку, в надкладки под четырехскатную кровлю, в стены, в фундаменты и т. п. Нет архитектурно-археологических исследований интерьеров собора.

Единственное, в чем Г. К. Вагнер и А. В. Столетов оказались едины: они не учитывали, что, кроме Геор­гиевского собора, на соборной площади Юрьева-Поль­ского существовало еще одно, как минимум, тогда же построенное здание. Но и здесь позиция А. В. Столе­това предпочтительнее: как архитектор и практик он не стал помещать маленький «посторонний» камень с современной собору надписью о поставлении креста Святославом Всеволодовичем в подножие высоко распо­ложенной настенной композиции «Распятие».

2 ПСРЛ. СПб., 1863. Т. 15: Тверская летопись. С. 355.

3 Воронин, 1962. С. 122.

4 Шляпкин И. А. Каменный крест 1224 года князя Святослава Всеволодовича в г. Юрьеве-Польском // За­писки отделения русской и славянской археологии Рус­ского археологического общества. СПб., 1904. Т. 5, вып. 2. С. 43, 44 (далее — Шляпкин, 1904); Рома­нов К. К. Святославов крест в г. Юрьеве-Польском // Сб. археологических статей, поднесенных гр. А. А. Бобринскому. СПб., 1911. С. 199, примеч. 1 (далее — Романов, 1911); Знаменский А., прот. Георги­евский собор (1152—1234 гг.) в г. Юрьеве-Польском Владимирской губернии: Реставрация его и построение нового соборного храма. Юрьев-Польской, 1906. С. 13 (далее — Знаменский, 1906); Воронин, 1962. С. 69.

5 ПСРЛ. СПб., 1910. Т. 23: Ермолинская летопись. С. 159.

6 Фигуры четырех святителей в молитвенных позах относятся ко второй после «Распятия с предстоящими» крупномасштабной композиции Георгиев­ского собора. Нетрудно заметить, что обе композиции сюжетно связаны с церковным алтарем: святители могли быть обращены к несохранившемуся изображе­нию престола, в «Распятии» — Престол уготованный изображен на верхней перекладине креста. Вероятное местоположение этих композиций в древнем соборе — закомары центральной оси здания, совпадающей с осью алтаря. «Распятие с предстоящими» в качестве композиции архитектурно значимой и главенствующей стояло, по всей видимости, в центральной закомаре западного фасада, четыре святителя в деисусных позах — прямо над алтарем, в центральной восточной закомаре. В том, что обе композиции (в первую оче­редь, — семь громадных «хрупких» каменных досок высотой в 134 и 121 см (по Г. К. Вагнеру) и тол­щиной в 10 см) так превосходно сохранились, нет ничего удивительного. Они были бережно сняты мас­терами со стен собора и, единственные (вполне ос­мысленно), вновь поставлены в западной и южной центральных закомарах ермолинского собора. Посколь­ку в соборе 1471 г. восточные закомары В. Ермоли­ным не возобновлялись, композиция из четырех святителей была им искусственно разрознена. Две фигуры были присоединены к «Распятию с предстоя­щими», две — вставлены в тимпан центральной юж­ной закомары, где они находятся in situ и поныне. Только в кладке закомар ермолинского собора эти памятники — все вместе — могли столь чудесным об­разом сохраняться в течение двух с четвертью веков. В связи с этим К. К. Романов склонен был считать В. Ермолина невольным виновником установившегося в Юрьеве церковного почитания «Распятия». История перемещения «Распятия с предстоящими» в качестве главной церковной реликвии Юрьева до известной степени подтверждает такое мнение исследователя.

7 Установлено впервые К. К. Романовым (Романов, 1911. С. 210, 211). Кроме трех досок и одного квадра, в композицию «Распятие», по-видимому, входили: два всплеснувшие руками ангела с южного фасада собора 1471 г. с остатками фонового плоского орнамента и фигурами двух павлинов (К. К. Романов) и крупномас­штабный рельеф Спаса Оглавного с того же фасада (Н. Н. Воронин). Квадр со Спасом Оглавным имеет ха­рактерные для верхушки тимпана плечики-подтески, на которые обычно ложатся архивольты. Это предпослед­ний камень килевидного тимпана — самая верхушка за­комары. К сожалению, ни отливок, ни обмеров этих стенных квадров нет в нашем распоряжении, чтобы го­ворить о реконструкции К. К. Романова—Н. Н. Воро­нина вполне уверенно. Все три камня, судя по их ны­нешнему местоположению, были вставлены в южную стену собора самим В. Ермолиным. Таким образом, В. Ермолин и его мастера были достаточно небрежны при переносе «единственно понятной» почитаемой ком­позиции (К. К. Романов) Георгиевского собора. Кроме того, у исследователей нет окончательного мнения от­носительно того, была ли под «Распятием» Голгофа с Адамовой головой и горками. Однако, поскольку этого сюжета нет в кладке Ермолина, он мог до нашего вре­мени просто не дойти.

8 О «часовне в ограде собора» пишут все иссле­дователи, но только прот. А. Знаменский в своей брошюре дает ее точное местоположение: «за алтаря­ми собора» (Знаменский, 1906. С. 13). Это чрезвы­чайно важное указание, поскольку на литографии на­чала XIX в. с изображением соборного ансамбля (опубликована: Воронин, 1962. С. 75) есть ее изображение. Она была восьмигранной, с шатровой кров­лей. В ней, буквально в двух шагах от Троицкого придела и камня с надписью (о чем ниже) было по­ставлено «Распятие с предстоящими» в связи с нача­лом строительства в 1781 г. перед западным притво­ром храма колоссальной соборной колокольни. Счи­тать эту часовню, имевшую форму кивория, древним памятником нет оснований.

9 Текст летописи приводит, в частности, И. А. Шляпкин: «Сооружен сей честной и животворящий Крест Гос­подень благоверным князем Святославомъ Всеволодичемъ в лето 6732. Оный в Юрьеве из каменной часовни в ог­раде 1816 года перенесен в соборный придел» (Шляпкин, 1904. С. 43).

10 Романов, 1911. С. 211. Исследователь отмечает, что календарная ошибка в надписи была замечена Аре. Смирновым в 1910г. после публикации работы И. А. Шляпкина.

11 Вопрос исследован Т. В. Николаевой, Л. А. Бе­ляевым и др. Кресты обычно ставились только по умершим без покаяния (убитым разбойниками, утонувшим и т. п.), причем не над могилой, а на месте гибели, для отмаливания погибшей души из ада.

12 И. А. Шляпкин, не имевший возможности ар­хеологически освидетельствовать закрытый ризами па­мятник (он рассматривал его в первую очередь как па­мятник эпиграфики), считал Святославов крест само­стоятельным произведением, в чем, как мы понимаем, оказался прав! Ученый первым задумался над возмож­ным поводом его установки: «Мысль о сооружении Креста с предстоящими явилась (владимирскому вели­кокняжескому дому. — В. К.) ввиду принесения во Владимир частицы Древа Креста Господня и мощей св. Магдалины и св. Сотника Лонгина в 1218г.» (Шляпкин, 1904. С. 49). Весьма вероятно, исследовате­лям еще придется вернуться к идеям Шляпкина, но уже в связи с гипотетическим крестом-памятником.

13 ПСРЛ. Т. 23: Ермолинская летопись. С. 159.

14 Столетов, 1974. С. 116.

15 РГАДА, ф. 1192, ед. хр. 365. Опись Иосифо-Волоколамского монастыря (70-е гг. XVI в.), л. 42.

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

НА СТРАНИЦУ АВТОРА

НА ГЛАВНУЮ СТРАНИЦУ САЙТА

 

 

Все материалы библиотеки охраняются авторским правом и являются интеллектуальной собственностью их авторов.

Все материалы библиотеки получены из общедоступных источников либо непосредственно от их авторов.

Размещение материалов в библиотеке является их хранением, а не перепечаткой либо воспроизведением в какой-либо иной форме.

Любое использование материалов библиотеки без ссылки на их авторов, источники и библиотеку запрещено.

Запрещено использование материалов библиотеки в коммерческих целях.

 

Учредитель и хранитель библиотеки «РусАрх»,

доктор архитектуры, профессор

Сергей Вольфгангович Заграевский