РусАрх

 

Электронная научная библиотека

по истории древнерусской архитектуры

 

 

О БИБЛИОТЕКЕ

ИНФОРМАЦИЯ ДЛЯ АВТОРОВ

КОНТАКТЫ

НА ГЛАВНУЮ СТРАНИЦУ САЙТА

НА СТРАНИЦУ АВТОРА

 

 

Источник: Кавельмахер В.В. Памятники архитектуры древней Александровой Слободы (сборник статей). Владимир, 1995. Все права сохранены.

Материал отсканирован, отформатирован и предоставлен библиотеке «РусАрх» С.В.Заграевским. Все права сохранены.

Размещение в библиотеке «РусАрх»: 2007 г.

 

   

В.В. Кавельмахер

Памятники архитектуры древней Александровой Слободы

(сборник статей)

 

Посвящается директору Александровского музея Алле Сергеевне Петрухно, подарившей автору уникальную возможность завершить свою часть нелегкого труда по исследованию памятников Слободы.

 

Аннотация

 

Первый авторский сборник московского архитектора и историка архитектуры В.В.Кавельмахера, знатока раннемосковского и итальянского зодчества, посвящен уникаль­ным постройкам Александровой Слободы. Он завершает более чем 25-летний самоотверженный и кропотливый труд автора над выяснением происхождения памятников ансамбля, уточнением дат их возведения, восстановлением первоначального облика, особенностей стиля и архитекто­нического декора.

Предназначен для специалистов, занимающихся раннемосковским периодом русского зодчества, представляет интерес для историков архитектуры и всех любителей рус­ского зодчества.

 

 

Предисловие музея-заповедника «Александровская слобода»

 

 

...Памятники Александровой Слободы — не какие-нибудь провинциальные сооружения, а стоят в первых рядах столичных памятников зодчества и художественно и идейно.

А.И.Некрасов

 

Слова выдающегося отечественного ученого с каждым годом все ярче и убедительнее подтверждаются исследова­ниями известного московского архитектора и историка ар­хитектуры В.В.Кавельмахера.

Более 25 лет он занимается изучением памятников Александровой Слободы. Редко провинциальным музеям выпадает счастье на протяжении столь длительного време­ни сотрудничать со специалистом такого высокого уровня. Прекрасный знаток раннемосковского зодчества, итальян­ской архитектуры, он исследовал многие памятники Моск­вы, Подмосковья и центральной России.

В знак глубокой признательности, восхищения талан­том и мужеством Вольфганга Вольфганговича Кавельмахера музей «Александровская Слобода» издает первый сбор­ник его научных статей.

 

 

ГОСУДАРЕВ ДВОР В АЛЕКСАНДРОВОЙ СЛОБОДЕ КАК ПАМЯТНИК РУССКОЙ ДВОРЦОВОЙ АРХИТЕКТУРЫ 1

 

Остатки дворцового комплекса Алексан­дровой Слободы — ценнейший памятник архи­тектуры XVI в., сохранившийся в стенах про­винциального Успенского монастыря г. Алек­сандрова. До нашего времени дошли три двор­цовые церкви на погребах и подклетах, пять смежных с ними малых палат, или комнат, цер­ковь «под колоколы» и часть окружавших Госу­дарев двор крепостных валов. Археологически­ми раскопками на территории Государева двора вскрыты фундаменты многочисленных палат­ных построек.

Имевший вид укрепленного замка, Госуда­рев двор был заложен в шести верстах от Ста­рой, или Великой, Слободы Переяславского уезда, в Новом селе Александровском. Строи­тельство началось сразу после завершения Большого Кремлевского дворца в Москве, т.е. после 1508 г. Закончив свой московский двор, Василий III перебрасывает освободившиеся строительные кадры в семейные вотчины и уде­лы. В первую очередь он украшает новыми постройками свой осенний троицкий путь. В Трои­це-Сергиевом монастыре он строит обращен­ные в сторону Слободы кирпичные Святые во­рота с надвратной церковью Сергия и ктиторским приделом Василия Парийского, а в конце пути заново возводит свою главную загородную резиденцию — Государев двор с соборной цер­ковью Покрова. Память Сергия великий князь празднует в Троицком монастыре, а Покров — в Слободе, проводя осень в пирах и охотах. В по­ходах его сопровождают двор и великая княги­ня. Строительство на обоих концах пути велось одновременно: в 1509 г. был заложен Государев двор с огромной церковью в преддверии двор­ца, а осенью 1512 г., когда дворец вчерне был закончен и шла его отделка, — Святые ворота. Освящение дворца и ворот происходило с 11 по 15 декабря 1513 г. 11 декабря была освящена Покровская церковь, а 15-го — Святые ворота. В промежутке между этими датами, в течение трех дней, справлялось новоселье. Дошедшая до нас запись на пустых листах троицкого служеб­ника об освящении 11 декабря Покровской цер­кви заканчивается многозначительной фразой: «Тогды ж князь великий и во двор вшел»2.

Что представлял собой Государев двор, когда в него вошел великий князь? Какие из пе­речисленных зданий его составляли?

В литературе утвердилось мнение, что из четырех названных церквей и трех изображен­ных на современной гравюре с видом Слободы палат к эпохе Василия III относятся только Покровская церковь и небольшая столпообраз­ная церковь «под колоколы» Алексея митропо­лита, выявленная в 40-е гг. нашего века архи­тектором П.С. Полонским внутри Распятской колокольни. Все остальные здания — в первую очередь домовые церкви Троицкая на Дворце и Успенская в Буграх (название позднее), а также три большие палаты — принято без достаточных оснований относить к так называемому «оприч­ному» периоду в жизни Слободы, к эпохе Ивана Грозного. Последнее не находит подтвержде­ния. Все четыре церковных здания и часть раскопанных палат построены в одно время, из ма­териала сходных кондиций (белый камень и кирпич одного стандарта, однородное связую­щее, идентичное «якорное», без обухов, связное железо), в технике смешанной кладки, в едином итальянизирующем «графическом» стиле рус­ской придворной архитектуры XVI столетия, с применением одних и тех же узлов и деталей. Из белого камня выложены погреба, подклеты, нижние части стен, столбы наружных огражде­ний и весь архитектонический декор этих зда­ний — цоколи, порталы, лопатки, капители и накрывные элементы карнизов; из кирпича — так называемые «верхи» — стены от уровня пят сводов, сами своды (в том числе своды двух жи­лых подклетов), подкупольные столбы, бараба­ны, закомары и кокошники, второстепенные элементы декора и оконные обрамления. Ис­пользовался кирпич и как декоративный мате­риал. Принцип его использования уникален: между белокаменными лопатками церковных прясел, начиная от цоколя и выше, включая поле закомар, на всех четырех зданиях помеще­ны чисто выложенные кирпичные инкрустации в виде прямоугольных или арочных впадин, с кирпичными же вокруг них ковчегами3. Разме­ры инкрустаций свидетельствуют, что весь ан­самбль выстроен в одном модуле. Так, фасад­ные инкрустации нижнего яруса Покровского собора и двух его приделов равны (по высоте) фасадным вставкам четверика шатровой Троиц­кой церкви (5,2 м), а фасадные вставки ее Фе­доровского придела — инкрустациям цокольно­го яруса подколоколенной церкви (3 м). Крат­ные отношения наблюдаются и между наруж­ными параметрами зданий; например, ширина четверика малой крестовокупольной Успенской церкви равна половине четверика большого со­бора и т.д.

Все узлы и детали слободских церквей от­четливо унифицированы. Корытообразными ковчегами или филенками обработаны белока­менные лопатки Троицкой и Успенской домо­вых церквей и простенки папертей Покровско­го собора. Венчающие тяги и капители имеют повсюду один и тот же, восходящий к классическому антаблементу трехчастный профиль. На всех зданиях повторяются наборы цоколь­ных профилей. Все выступающие белокамен­ные элементы скреплены однотипными скоба­ми4. Однако самым замечательным универсаль­ным приемом, использованным при создании ансамбля, остается изначально открытый ха­рактер его кладок — будь то белый камень или кирпич. Облицованные натуральным белым камнем и красным кирпичом стены храмов и палат в момент их постройки (и долгое время спустя) не красились и не белились. В основе колористического решения целого архитектур­ного комплекса лежал, таким образом, естес­твенный контраст между кирпичным фоном стен и элементами белокаменного декора. Под­крашивались белым левкасом только выпол­ненные из кирпича второстепенные части этого декора, как то: нижние членения карнизов, оконные наличники и архивольты кокошников и закомар. Из-за обилия красных кирпичных вставок, красных барабанов и огромных крас­ных закомар постройки Государева двора долж­ны были восприниматься современниками как «кирпичные». Подобная, открыто западноевро­пейская стилистика дворца свидетельствует о его единовременном создании, причем задолго до опричнины.

Различались постройки Слободы между собой только объемом и качеством покрываю­щей их элементы оригинальной «фряжской» резьбы, однако стиль этой резьбы (если не счи­тать специально скопированных с собора Троице-Сергиева монастыря орнаментальных поясов Покровского собора) — единый.

Все храмы Слободы, за исключением церк­ви «под колоколы», поставлены на подклеты и снабжены папертями трех типов: у соборной церкви — каменные, крытые тесом; у Успенс­кой — каменные, с каменными же сводами; у Троицкой, некогда стоявшей в центре жилой хоромной части дворца, — деревянные. Что ка­сается церкви «под колоколы» Алексея митро­полита, то она, будучи бесподклетным, постав­ленным на землю сооружением, получила тем не менее в интересах всего ансамбля и ложный подклетный ярус, и ложную оригинальной ар­хитектуры паперть со звонницей и лестничным ризалитом (см. статью «Новые исследования Распятской колокольни Успенского монастыря в Александрове» в настоящем сборнике). Дан­ная особенность памятника находит подтвер­ждение в известной гравюре из книги Я. Ульфельдта, где все здания Государева двора, кроме подколоколенной церкви, соединены между со­бой деревянными переходами.

Все три дворцовые церкви выстроены с приделами и смежными палатами, а Троицкая и Успенская — даже с погребами, что более всего говорит о едином утилитарном замысле строи­телей. Об архитектуре утраченных больших па­лат мы имеем возможность судить по извлечен­ным из раскопок фрагментам, а также на основании знакомства с архитектурой жилого теп­лого подцерковья домовой Троицкой церкви, состоящего из двойного подклета со сводами красивого рисунка, профилированными импостами под распалубками и резными белокамен­ными розетками в сводах. Один из сводов, тот, что непосредственно под храмом, расписан кирпичным паркетом по левкасу. Об исключи­тельном богатстве разобранных в монастырский период дворцовых палат косвенно говорит се­рия подписных замковых розеток в сводах игу­менской (или гостевой?) части монастырских келий, явно копирующих какие-то не дошед­шие до нас дворцовые постройки.

Фасадные решения восьми церковных объ­емов (в Слободе было четыре основных церкви и четыре придельных) различаются в зависи­мости от типа перекрытия. Оба крестовокупольных храма — Покровский и Успенский — были перекрыты по закомарам; четыре бесстолпных придела5 с бесстолпной же домовой Троицкой церковью и колокольня заканчивались массив­ными некрепованными карнизами с кокошни­ками. Храмовые верхи этого пышного церков­ного ансамбля являли картину редкого в нашей архитектуре разнообразия. Если соборная и Успенская церкви и два соборных придела были увенчаны обычными барабанами (барабан Пок­ровской церкви был при этом одним из самых больших в России — 7,2 м в диаметре, а барабан одного из приделов был встроен в соборную за­комару), то оба средней величины бесстолпных храма — домовая Троицкая и столпообразная подколоколенная церкви — имели оригиналь­ные, ранее в русской архитектуре не встречав­шиеся завершения: церковь Алексея митропо­лита была купольной, а церковь Троицы — шатровой. Эти новшества говорят об экспе­риментальном характере небывалого в нашей истории дворцового строительства. В опричный период, при Грозном, оба храма подверглись перестройке. К шатровой Троицкой церкви была пристроена напоминающая дворцовую залу трапезная на погребе и подклете, а церковь Алексея митрополита была обращена в колос­сальный шатровый столп-часозвоню. Строи­тельный материал этого периода почти исклю­чительно кирпич, однако стиль перестроенных сооружений при этом соблюден полностью. Поскольку известно, что реконструкция церкви «под колоколы» была вызвана необходимостью поместить при ней вывезенный из разгромлен­ного Новгорода 500-пудовый Пименовский ко­локол (для чего при новом здании была выстро­ена огромная звонница на столбах), мы получа­ем возможность датировать новый строитель­ный период в жизни Слободы 70-ми гг. XVI в. К 70-м гг. должна быть отнесена и фресковая ро­спись Покровской и Троицкой церквей (Успен­ская и Алексеевская дворцовые церкви никогда не расписывались).

Таким образом, имевшая место в оприч­ный период и вскользь отмеченная источника­ми6 реконструкция Государева двора получила в процессе исследования всестороннее подтвер­ждение, однако объем нового строительства оказался при этом сильно преувеличенным. Две из четырех дворцовые церкви, ранее относимые нашей наукой ко второй половине XVI в. (и как оказалось, с полным основанием ввиду их шат­ровой формы), в действительности оказались всего лишь перестроенными сооружениями — с явными признаками не одного, а двух стро­ительных периодов. Поскольку Слобода после смерти в 1581 г. царевича Ивана Ивано­вича была навсегда оставлена Грозным, серьез­ных оснований для выдвижения каких-либо иных датировок не остается.

Что касается приписываемой эпохе Ивана Грозного Успенской церкви, то поводом для этой достаточно произвольной атрибуции (Тро­ицкая и Успенская церкви построены одной ру­кой — одна на половине великого князя, другая — на половине великой княгини) послужила поздняя монастырская легенда, согласно кото­рой вблизи северного Никольского придела Ус­пенского храма существовал особый (чуть ли не «опричный») двор с палатой — будто бы самого Ивана Грозного, жившего в Слободе келейно. Источник этой легенды ясен. В писцовых кни­гах Переяславского уезда 20-х гг. XVII в. имеет­ся одна и та же загадочная фраза о некоем при­деле Николая чудотворца. После обычного «...город осыпной..., а в нем храм каменный Покров пресвятые Богородицы...» следует: «В городе же в осыпи место, что бывал Государев двор, придел Николая чудотворца, Живоначальные Троицы, Алексея митрополи­та, Успения пресвятые Богородицы...» В дан­ном описании вызывают недоумение три момента. Во-первых, писцовые книги как бы от­деляют Покровскую церковь от Государева дво­ра, хотя по логике вещей и согласно известию 1513 г. она должна быть его частью. Во-вторых, перечень церквей, составляющих достоверную территорию двора, начинается почему-то с при­дела, а не с Успенской церкви, при которой этот придел находился. И, в-третьих, церковь и придел в перечне отделены друг от друга.

Всему этому удалось найти объяснение: в Слободе был не один, а два Никольских приде­ла, второй — при той самой Покровской церк­ви, которую писцовые книги пытаются выде­лить в особое владение, и с него-то и брал нача­ло Государев двор. В подобном разделении со­борной церкви нет ничего необычного. Извест­но, что городские и архиерейские соборы на Руси сплошь и рядом находились в совместном владении разных общественных институтов или лиц, их представляющих, — ради общей церков­ной жизни и совместного соборного служения. Лучший пример — Успенский собор в Москве, в строительстве и эксплуатации которого в рав­ной мере принимали участие великий князь и митрополит, государство и церковь. Как и домовой Благовещенский собор на Государевом дворе в Москве, Покровский собор располагал­ся «на сенях», в преддверии дворца, о чем и се­годня воочию говорят его частично сохранив­шиеся западные «пропилеи» между двумя флан­кирующими, суровой архитектуры палатами. Играя в Слободе роль открытой для обществен­ных богослужений соборной церкви, Покровс­кий собор имел, однако, и свою, связанную с особым дворцовым обиходом, внутреннюю, интимную часть — спрятанный в его глубине Ни­кольский придел.

Придел сохранился и доступен изучению. Он расположен внутри алтарей собора — в дьяконнике, и с паперти попасть в него невоз­можно. В отличие от обычных приделов при ал­тарях, Никольский придел (в монастырский пе­риод он был переименован в Симеоновский) имеет совершенно оригинальное архитектурное решение: его пространственное ядро составляет высокий дьяконник крестовокупольного храма с открытым в него с юга пониженным трехстенным объемом, закомуфлированным снаружи под самостоятельный церковный четверик с крохотной полуапсидкой и световым барабаном (разобран в 20-е гг. XIX в.). Из-за скромных раз­меров лжечетверика барабан был прислонен к церковной закомаре юго-восточного соборного компартимента вплотную. Дьяконник и придел как бы «врезаются» друг в друга. Причину та­кой, едва ли не единственной в своем роде, компоновки объемов (позднее этот прием в еще бо­лее утрированной форме был повторен в соборе Никитского монастыря в Переяславле-Залесском) мы видим в том, что с востока на южную паперть изначально вел особый узкий проход, соединявший здание собора с находившимися за алтарями деревянными палатами, вероятно, государева духовника. Для устройства этого прохода (позднее забранного дверью на подста­вах) четверик южного придела и пришлось «за­двинуть» в дьяконник.

Несмотря на подражательный, задан­ный по отношению к архитектуре Троицкого собора Троице-Сергиева монастыря ха­рактер, роскошь, с которой построен Пок­ровский собор, не уступает московским дворцовым церквам великого князя. В нем совершенно уникальны вышеупомянутые торжественные «пропилеи» с лестницей, лес круглых, поддерживающих кровлю па­пертей колонн (с каменными между ними филенчатыми простенками), огромные ка­менные полуциркульные тимпаны напро­тив северных и южных церковных дверей (не сохранились, известны по чертежу XIX в.), изощренная резьба порталов и кио­та и т.д.7 Естественно, что этот главный дворцовый храм Слободы был расписан. Нет сомнений, что святая святых Государе­ва двора — Никольский придел писцовых книг — находился именно здесь.

Из сказанного следует, что в 1513 г. в Слободе был закончен отделкою второй по величине, красоте и богатству Государев двор, или дворец, — с погребами, подклетами и малыми палатами, тронной палатой и несколькими церквами, не говоря уже о множестве деревянных палат и переходов между ними. Вот почему, покидая в 1564 г. Москву, царский поезд повернул из Коло­менского на север, в Слободу, где царя и его семью всегда ждал готовый к приезду комфортабельный и надежно укрепленный дворцовый ансамбль, лишь немногим усту­павший Большому Кремлевскому дворцу в Москве. Выбор новой столицы был, таким образом, предрешен.

1990—1994 гг.

 

Примечания

 

1 Краткое изложение доклада, прочитанного 16 янва­ря 1990 г. в ЛОИА на научной конференции «Чтения памя­ти П.А. Раппопорта, посвященные вопросам изучения древнерусского зодчества». Опубликован в «Информаци­онном курьере» Московской организации Союза архитек­торов РФ (М.,1991. №7. С.17—19). Исправлено и дополне­но автором.

2 См. там же. С. 21 и далее.

3 Ковчеги двух профилей — в виде глубокой «полки» для нижних ярусов всех зданий и «смягченной формы», в виде «полки», дополненной четвертным валиком, для верхних ярусов, с последующим переходом в закомару.

4 Главы слободских церквей были обиты чернолощеной черепицей типа «бобровый хвост», закомары и ко­кошники опаяны жестью, а палаты и паперти покрыты те­сом.

5 Один из них — северный придел Успенской церкви — был в XVII в. при реконструкции храма полностью (за исключением подклетной части) утрачен.

6 Имеются в виду, прежде всего, свидетельства не­мцев-опричников И. Таубе и Э.Крузе и Г. фон Штадена о постройке Иваном Грозным в Слободе после новгородско­го похода двух каменных церквей «с колоколами» и с ка­ким-то «хранилищем под храмом», куца складывалась до­быча. Одна из этих церквей, вне сомнения, — Распятская колокольня, другая — церковь Троицы на Дворце с новыми погребом и подклетом. По всей видимости, немцы застали эти храмы в лесах и сочли их вновь строящимися.

7 К сожалению, мы не имеем в настоящее время воз­можности исследовать этот выдающийся памятник сколь­ко-нибудь подробно. После возобновления в 1991 г. в сте­нах Александровского музея Успенского девичьего монас­тыря доступ автора в некоторые важные с археологической точки зрения помещения собора (чердаки папертей и подклеты) был искусственно прекращен.

 

 

 

ЦЕРКОВЬ ТРОИЦЫ НА ГОСУДАРЕВОМ ДВОРЕ ДРЕВНЕЙ

АЛЕКСАНДРОВОЙ СЛОБОДЫ

 

Шатровая, на погребах и подклетах, цер­ковь Троицы на Государевом дворе или Дворце, дошла до нас в составе Успенского девичьего монастыря в г. Александрове в сильно перестро­енном виде. Год постройки памятника неизвес­тен. В источниках церковь Троицы появляется впервые в 1571 г., в свадебном разряде царевича Ивана Ивановича1.

После польско-литовской интервенции она упоминается среди четырех церквей разо­ренного Государева двора — второй после со­борной церкви Покрова с приделом Николая чудотворца2. Службы в ней в это время нет. В 1641 г. власти приступают к ремонту пустующей церкви и в том же году ее освящают3. Одновре­менно с возобновлением храма рядом с ним за­ново возводятся «царские хоромы» — жилая деревянная часть дворца4. Однако уже в 1650 г., по благословению патриарха Никона и с разреше­ния царя, на женской половине дворца, напро­тив церкви Троицы, при церкви Успения в Буг­рах основывается девичий монастырь. Учреждение среди развалин Государева двора монасты­ря означало фактическую ликвидацию старин­ной великокняжеской и царской резиденции, просуществовавшей на этом месте чуть менее полутораста лет. Около 1666—1667 гг. одновре­менно с началом постройки деревянного двор­ца в Коломенском царь Алексей Михайлович передает монастырю на слом — для сооружения «келий и крестовой» — свои только что отстро­енные «хоромы, что возле Троицкой церкви»5, а к концу 70-х гг. под монастырь уже отходит вся остальная территория Государева двора, вклю­чая соборную и Троицкую церкви. В 1680 г. цер­ковь Троицы перестраивается в большую мо­настырскую трапезную церковь6. С запада к ней пристраивается двустолпная палата с шатровой колокольней, церковный шатер перегоражива­ется дополнительным восьмигранным куполь­ным сводом, алтари расширяются за счет слома заалтарной казенной палаты, а на юго-восточ­ном углу строится новый придел Федора Стратилата (в честь ктитора монастыря царя Федора Алексеевича) взамен старого, возле северо-вос­точного угла, того же посвящения7. Работами по перестройке храма руководил каменных дел подмастерье Никита Корольков8.

По окончании строительства Троицкая церковь была переосвящена9. Ее престол был перенесен в соборную Покровскую церковь, а престол соборной церкви — в Троицкую. «Нас­тоящее», как принято у православных, название церкви, таким образом, — Покровская, но для историков архитектуры она навсегда останется Троицкой. В ее посвящении Троице, как уви­дим ниже, был заключен особый смысл.

Историки русской архитектуры стали уде­лять внимание памятнику с последней четверти XIX в. Первым, кто пытался оценить его архи­тектуру, был Ф.Ф.Горностаев10, а первым иссле­дователем в современном смысле слова можно считать А. И. Некрасова11. Ничего не зная о пе­реосвящении слободских церквей, ученые того времени датировали шатровую Троицкую цер­ковь по известию, в действительности относя­щемуся к Покровской соборной церкви, освя­щенной, согласно источнику, 11 декабря 1513 г.12 У них получалось, что каменная шатро­вая Троицкая церковь была построена до церк­ви Вознесения в Коломенском, которая, не слу­чись этого научного казуса, по всем абсолютно данным могла претендовать на то, чтобы счи­таться первым каменным шатровым храмом на Руси. Этот построенный на ложной посылке и в тех условиях ничем не подкрепленный вывод оказал отрицательное воздействие на становле­ние теории русского каменного шатрового зод­чества, которая вследствие этого и других подо­бных недоразумений смогла окончательно оформиться только в 70-е гг. нашего века в тру­дах М.А.Ильина и Н.И.Брунова13.

Отношение же к самому памятнику исто­риков русской архитектуры всегда было и оста­валось прохладным. В литературе принято об­ращать внимание на «неправильный» вытянутый план, грузные неуклюжие пропорции само­го церковного здания и особенно на «приземис­тый», низко висящий шатер. Все знающие па­мятник, не сговариваясь, приходят к выводу, что строивший церковь зодчий не имел поня­тия о достижениях русского шатрового зодчест­ва второй половины XVI в. Ему неведомы ни эс­тетика, ни пропорциональный строй этих глу­боко укоренившихся в нашей культуре после Казанского похода сооружений.

В 1924 г. комиссия Центральных реставра­ционных мастерских, исследуя живопись Пок­ровского собора, установила, каким в действи­тельности было освящение этого храма14. Стало ясно, что известие об освящении Покровской церкви в 1513 г. к Троицкой шатровой церкви не относится. С чувством понятного облегчения исследователи приступили к поискам иной, бо­лее скорректированной, учитывающей шатро­вую конструкцию храма, датировки. Ответ, ка­залось бы, лежал на поверхности. Из записок немцев-опричников И. Таубе и Э.Крузе и Г. фон Штадена известно, что в разгар опричнины, сразу после новгородского похода, в Слободе ведется интенсивное строительство. Царь стро­ит две церкви «с колоколами» и какое-то храни­лище под храмом, куда свозят награбленное15. Естественно было предположить, что один из этих храмов на погребах и с обширным подцерковьем — церковь Троицы на Дворце (к таким, например, выводам пришли впоследствии Г.Н.Бочаров и В.П.Выголов16). Однако, в годы, о которых идет речь, не все ученые так рассуждали. Камнем преткновения для некото­рых из них, прежде всего — для А.И.Некрасова, сделались профилированные импосты в распа­лубках и резные орнаментированные замковые розетки в сводах подклетов Троицкого храма, более всего говорящие о вероятном создании памятника в эпоху Василия III17. После же рас­чистки и реставрации в 60-е гг. нашего века на­ходящихся под церковью великолепных белокаменных погребов возник вопрос и о датировке этих последних. Так к исследователям пришло ощущение несовместимости «позднего» шатра с достаточно явными признаками «ранней» и даже «очень ранней» архитектуры. В результате ученые стали высказывать осторожные пред­положения о возможных двух строительных этапах в жизни памятника. Последним, кто не­которое время разделял эту точку зрения, был автор настоящей статьи, печатно высказавший­ся о вероятной перекладке шатра в опричный период существования Слободы18. Однако при исследовании памятника с лесов эта гипотеза отпала сама собой: церковь Троицы вся, от пог­ребов до скуфьи купола, выстроена в течение двух-трех строительных сезонов. Это на ред­кость цельный и очень неплохо сохранившийся в своей обстройке памятник.

Положительным итогом этого важного эта­па исследования стал утвердившийся среди час­ти ученых взгляд на Троицкую церковь как на домовый храм жилой части слободского дворца.

К сожалению, этот чрезвычайно существенный для понимания памятника вывод был получен не вполне корректным образом. Не приводя прямых аргументов, но лишь угадывая непро­стую природу памятника, исследователи пред­почитали ссылаться в этом вопросе на некое «местное предание», якобы об этом свидетель­ствующее. В действительности такого «преда­ния» не существует, а то, что за него обычно принимается, восходит к тому же источнику, что и вышеприведенная «ложная» по отноше­нию к данному памятнику дата19.

На назначение Троицкой церкви быть до­мовым храмом надежно указывают следующие моменты:

1. Ее место в перечне дворцовых церквей при описании Государева двора в 20-е гг. XVII в. (Она упоминается второй после Ни­кольского придела Покровского собора, с которого начинался собственно дворец20.)

2. Две церкви на Дворце, Покровская и Троицкая, были расписаны в 60—70-е гг. XVI в.: Покровская как главная и соборная, Троицкая как личная молельня государя. Два других хра­ма, подколоколенная церковь Алексея митро­полита21 и Успенская на женской половине дворца, никогда не расписывались.

3. При церкви Троицы, как и при домовом кремлевском Благовещенском соборе на Сенях, до ее реконструкции в 1680 г. существовала встроенная в ее алтари специальная казенная палата для складывания походной казны великого князя. Наличие при храме казнохранили­ща говорит о его принадлежности сюзерену.

4. Церковь Троицы построена «на погре­бах». Все известные памятники этого типа (включал монастырские церкви) — домовые. (Но не все домовые церкви обязательно «на погребах»!) Таковы Успенский собор в Дмитро­ве (10-е гг. XVI в.) в уделе Юрия Ивановича Дмитровского, Успенская церковь на Крутицах 1516 г. в резиденции Подонского владыки, цер­ковь Одигитрии в Кушалине в уделе Симеона Бекбулатовича (конец XVI в.) и Архангельский собор Московского Кремля на Государевом дворе в Москве 1508 г. (погреба под папертями с юго-западной стороны собора). Кроме церкви Троицы, здесь же в слободе на погребах и подклетах в пару с нею построена еще одна малая церковь — Успения — на половине великой кня­гини. Манера строить на погребах и подклетах — на тех и других одновременно — пока зафик­сирована только у памятников конца XV—начала XVI в. Позже этот прием уже никогда не применялся.

5. При церкви Троицы изначально было отделанное с дворцовым великолепием «жилое» теплое подцерковье и небольшой внешний теп­лый северо-восточный придел Федора Стратилата. И подцерковье, и придел уникальны. Под­церковье образуют двойные подклеты со свода­ми красивого рисунка, с распалубками на проф­илированных импостах и резными замковыми розетками в щелыгах, на которых некогда висели бронзовые паникадильца на крюках. Один из сводов, тот, что непосредственно под цер­ковью, расписан «кирпичным паркетом» по левкасу. Вероятное назначение этих помеще­ний — быть хранилищем «второй» и «третьей» государевой казны, рухлядной, постельной, оружейной палатами и т.д. Роскошь этих вто­ростепенных помещений, своего рода «малых палат», или «комнат», — знак интимной части дворца. Крохотный теплый придел Федора Стратилата — изысканнейшее произведение зодчества XVI в. Он безапсидный, нарочито «папертной» архитектуры, из двух перекрытых крестовыми сводами на профилированных им­постах компартиментов, с изначально заложен­ными наружными простенками. Придел «трехстенный». Его внутренняя четвертая стена — это фрагмент как бы взятой в футляр наружной ар­хитектуры храма, угол с цоколем и лопаткой и целиком вся северная стена заалтарной казен­ной палаты. Генезис данного архитектурного приема («прируб» к основной «клети») восходит к деревянной архитектуре. Столь изысканная форма имитирует известные по источникам ста­ринные «приделы на папертях». Поскольку еди­ная для всего конгломерата теплых помещений дымовая труба стояла на смежной стене казенной палаты и придела, можно думать, что и эта палата была теплой. Все четыре отапливаемых помещения Троицкой церкви были очень ни­зки. Из-за необходимости зрительно выделить объем придела над его основными сводами были возведены вторые. На втором, защитном, своде стояла не дошедшая до нас глава. Холод­ная шатровая церковь в окружении теплых па­латок, папертей и подцерковья, несомненно, домовая.

6. Среди церквей Слободы только церковь Троицы не имеет каменных папертей, так как изначально была обстроена деревянными хоро­мами, о чем и сообщил нам поздний источник. В русском языке слово «хоромы» — синоним жи­лища, жилья. О назначении Троицкой церкви служить центром жилой, деревянной, интим­ной части дворца свидетельствует также ее уп­рощенная, «прямоблочная», «на деревянное дело» архитектура, в частности, такие ее фор­мы, как утрированные полицы шатра, карниз без архитрава и фриза, отсутствие капителей у лопаток, «придел-прируб» и щипцовые порта­лы.

7. И, наконец, у храма — сложная сакраль­ная форма, с претензией на башнеобразность, шатровая и купольная одновременно. Эти по­нятия к памятникам русской архитектуры тра­диционно не применяются, однако в теории христианского храма они являются основопола­гающими и нет причин от них отказываться. Сочетание жилых комнат или апартаментов с храмом сакральной формы позволяет говорить о Троицкой церкви как о семейной «домовой капелле» западного типа. Найти данному явле­нию аналоги на русской почве довольно трудно. Подобными функциями наделялись только архиерейские крестовые церкви у владык на се­нях. Лучший пример — Спас на Сенях Ростов­ского архиерейского дома.

«Домовое» предназначение Троицкой цер­кви, таким образом, очевидно. Перед нами ред­чайший в типологическом отношении памят­ник русской дворцовой архитектуры — домовая церковь-капелла Московского государя. Что представляло собой здание Троицкой церкви до ее перестройки?

Здание Троицкой церкви исследовалось в 40—50-е гг. архитекторами-реставраторами П.С. Полонским и Н.В. Сибиряковым. Качество реставрации высокое. Сибиряковым были вос­становлены полностью утраченные кокошники, карнизы, окна и подготовлена музеефикация церковного интерьера (речь идет о представля­ющей научный интерес древней части памятни­ка). Под руководством этого архитектора были раскопаны и подготовлены для экспозиции за­сыпанные монастырем погреба. Им же выпол­нены прекрасные обмеры всего здания. В своей графической реконструкции мы опирались на чертежи Сибирякова и собственные промеры и раскрытия.

Церковь Троицы расположена за алтарями Покровского собора на значительном, до 50 м, от него расстоянии. По отношению к собору ось здания смещена к северу и совпадает с осью се­верного наружного Сергиевского придела. Храм как бы отступает, пропуская вперед глав­ную замковую улицу или площадь, берущую начало от обращенного на восток парадного юж­ного крыльца Покровского собора.

Древнее ядро Троицкой церкви состоит из двойного (о двух помещениях) белокаменного подклета с водруженными на него, как на под­иум, церковью и находящейся в створе с нею заалтарной казенной палатой. Под подклетом два глубоких погреба. При общей растянутости зда­ния в восточном направлении, все его располо­женные в три этажа помещения, начиная с пог­ребов, имеют поперечную ориентацию и слегка вытянутый план. Таким образом, в композиции церкви Троицы легко прочитывается ее «вычлененность» из некой анфилады зданий.

Главный «рабочий» фасад здания — юж­ный, некогда обращенный к центру замка, воз­можно, к стоящей напротив тронной зале. Сюда на юг выходят целых шесть расположенных в три яруса дверных проемов: южные церковные двери, дверь в казенную палату (не сохрани­лась), две двери в подклеты и два погребных вы­хода в специальных белокаменных приямках. Из-за «нехватки» фасадной площади оба обра­щенных на юг окна подклетов устроены косы­ми. Прочие окна (два подклетных и два погреб­ных) выходят на север. Торцовые (западный и восточный) фасады подклета-подиума в древ­ности окон не имели. Это — знак некогда при­мыкавших к ним хоромных строений. С севера и юга к зданию были пристроены неизвестной конструкции паперти: из пилонов северного и южного порталов им навстречу выступали кольца могучих железных связей. Какая-то крылеч­ная конструкция существовала перед западным порталом (судя по сохранившимся в закладках древним импостам).

Стилистика здания изысканно противоре­чива. Церковь и палата представляют собой причудливое сочленение двух взаимопроника­ющих разной высоты и разной конфигурации объемов. Церковь — «верх шатром», палата — «низменной» архитектуры. Эта достаточно вы­разительная сама по себе композиция доведена до пронзительного контраста несовпадающим пластическим решением каждого из объемов. Уникальных пропорций «сдавленный» церков­ный четверик поставлен на развитый высокий белокаменный цоколь и увенчан оригинально­го рисунка белокаменным некрепованным кар­низом. Четверик и шатер инкрустированы кир­пичными ковчегами-впадинами. Устроенная же в створе с четвериком казенная палата, на­против, была полностью лишена архитектони­ческого убранства (за исключением не дошед­шего до нас карниза) и имела вид чистого белокаменного параллелепипеда. Ковчегами-фи­ленками обработаны лишенные капителей крещатые белокаменные лопатки четверика и при­дела. Окна подклетов и алтарные окна большо­го храма не имели наличников.

Кроме двух основных объемов — церкви и палаты — при здании церкви Троицы существу­ет, как отмечалось выше, еще и третий, выстро­енный одновременно с ними наружный северо-восточный придел Федора Стратилата. Придел представляет собой двухъярусную постройку прямоугольной конфигурации, заложенную в створе с восточной стеной казенной палаты. Это единственный объем в здании, ориентиро­ванный с запада на восток. Выстроенный с опозданием на один строительный сезон, уже после возведения подклетов, придел еще в древ­ности пришел в катастрофическое состояние: его северо-западный угол ушел в землю, стены расселись, своды, основной и защитный, трес­нули и разломились, что повлекло за собой его глубокую перестройку. Реконструкция придела происходила в том же XVI в. Двойные кресто­вые своды были переложены в прежних формах, в западную стену вложена новая связь, защит­ный же свод и глава восстановлены по изменен­ному рисунку. Последняя по времени рекон­струкция придельного храмика происходила уже в 1680 г., при Никите Королькове. В этот раз его верхи были окончательно разобраны, и он был обращен в ризницу.

Церковь Троицы выстроена из большемерного кирпича и белого камня на дубовых оса­дочных и металлических внутристенных и про­емных связях, без обухов, «якорного» типа, на жирном известковом растворе. Кладка смешан­ная. От яруса к ярусу объем белого камня посте­пенно убывает. В третьем, церковном ярусе, из белого камня целиком (кроме сводов) была вы­ложена только казенная палата и три алтарных экседры. В отделке же церкви и придела кирпич (он используется здесь как декоративный мате­риал) уже преобладает. Из белого камня здесь выложены только цоколи, лопатки и порталы (не полностью), конструктивные «накрывные» элементы карнизов и кокошников и облицованы до половины высоты стены в интерьере. В остальном верхи здания почти целиком кир­пичные. В проемах преобладают прямоблочные перемычки, но есть, например, в оконных чет­вертях придела, кирпичные арочные. Из кирпи­ча сложены распалубки всех без исключения дверных и оконных проемов, на всех трех яру­сах здания. Неожиданным для нас оказался факт применения кирпича в порталах.

Белокаменные в своей основе, «плоскост­ные» порталы храма принадлежат руке инос­транного художника. Южный, северный и пор­тал придела Федора Стратилата — щипцовые; за­падный — с полуциркульным верхом. Щипцы — сочные, из профилированного кирпича обыч­ного набора («полка» — «четверть вала» — «полка на ребро» — «четверть вала» — «полка» — у южно­го портала; «полка» — «четверть вала» — «полка на ребро» — у придельного), относительно сла­бого (до 32 см) выноса, тимпаны — кирпичные. Архитектура порталов оригинальна и глубоко продуманна. Устроенная в тонкой «папертной» стене белокаменная декорация малого придель­ного портала искусно развернута в плоскости, а вот мощные белокаменные пилоны боковых порталов, во-первых, надложены поверх капи­телей дополнительным ярусом кирпичной кладки, а во-вторых, выступают из плоскости стены столь далеко, что требуют для своего за­вершения каких-то объемных элементов типа пинаклей или обелисков. В эти кирпичные надкладки заделывались кольца могучих, сложной ковки, связей для прикрепления к ним (каким образом — это остается для нас тайной) неиз­вестной конструкции папертей или крылец. И гипотетические навершия-обелиски, и кольца связей погибли при перестройке здания в 1680 г. Зато единственный на памятнике запад­ный портал с полуциркульным верхом свое уникальной формы навершие сохранил. До своей растески в конце XIX в. он имел боко­вые стенки в форме развернутых волют (сохра­нились их отпечатки на обрезе стены под современным полом) и падугу неизвестного профиля и рисунка. На карнизе не тронутого при растеске завершающего архивольта (с профилем в виде «гуся») лежит огромный, закрученный жгутом «сноповидный» вал, опира­ющийся на покрытые веерообразными листо­видными орнаментами гигантские белокамен­ные валики с окончаниями в виде белокамен­ных «моллюсков». Пронизанный «органикой» и трудный в исполнении «сноповидный» вал выложен, тем не менее, из тесаного кирпича, по которому уже в кладке протесана перевязь. Кирпичные элементы всех четырех порталов густо облевкашены, причем без признаков ро­списи. Это редкий вид работы, доныне нигде не отмеченный.

Двойная, «белокаменно-кирпичная» при­рода подмазанных левкасом порталов Троицкой церкви помогла нам ответить на вопрос боль­шой научной важности, который должен стать в деле датировки памятников Александровой Слободы решающим. Оказалось, что, покрывая левкасом кирпичные навершия портального де­кора (будь то вал или щипцы) и притирая его к белому камню или к кирпичу основной кон­струкции, древние не прикасались к самой кладке ни мастерком, ни кистью, оставляя фак­туру кирпича или белого камня в неприкосно­венности. Четко прописанные по натуральному кирпичу швы — вот и все убранство как пор­тальных тимпанов (очень хорошо сохранив­шихся в обкладке XVII в.), так и инкрустиро­ванных кирпичом церковных прясел (огромные фрагменты которых можно видеть на чердаках южной и северной папертей). Из сказанного следует, что в первый период своего существо­вания — от момента постройки и вплоть до 1680 г. — здание Троицкой церкви не красилось и не белилось. Кроме порталов, левкасом на кляммерах были покрыты архивольты кокош­ников, нижние кирпичные членения карнизов, кирпичные рамы оконных наличников и не ис­ключено, что и сам, ныне недоступный иссле­дованию, шатер (подобные примеры известны). Белокаменный, местами по кирпичу подмазан­ный ослепительно белым левкасом, архитекто­нический наряд церкви Троицы резко выделял­ся на фоне натуральной кирпичной кладки с аккуратно прописанными, тонко затертыми, на­поминающими пасту известковыми швами. В основе цветового решения памятника лежало, таким образом, использование декоративных свойств строительного материала — белого кам­ня и красного кирпича. Церковь Троицы была выстроена в западноевропейских традициях  – в кирпиче и камне — и воспринималась ввиду обилия кирпичных инкрустаций как «кирпич­ная». Все последующие окраски в два цвета – реставрационные и принадлежат нашему вре­мени. Аналогичным образом были решены фасады и трех других дворцовых церквей алексан­дровского ансамбля. Последний факт более других говорит о его единовременном создании.

На протяжении своей истории церковь Троицы перестраивалась дважды.

В отличие от реконструкции 1860 г., ре­зультаты которой у всех перед глазами, объем и характер ее первой по времени перестройки, имевшей по всем данным место в XVI столетии, все еще недостаточно выяснены. Особенно для нас важна ее уточненная датировка. Ведь если будет доказано, что перестройка церкви проис­ходила в опричный период, при Грозном (а это, по общему мнению, самое вероятное), то сам памятник должен быть построен много раньше. Эту возможность уже рассматривали некоторые наши предшественники и, как увидим ниже, не ошиблись.

Стратиграфическое обследование нижних ярусов здания показало, что по истечении некоторого времени после сооружения Троицкой церкви к ее западному фасаду была пристроена новая дополнительная секция, состоявшая, как и первые две, из погреба, подклета и палаты над ними22. Палата была разобрана Никитой Ко­рольковым в 1680 г. при расширении церкви, погреб же и подклет сохранены внутри новой трапезной. На юго-западный и северо-запад­ный углы подклета были поставлены оба тра­пезных столба. В отличие от двух старых секци­онных объемов, новая секция получила иное плановое решение: квадратный, перекрытый в направлении север — юг коробовым сводом пог­реб, двойной, разделенный продольной (!) сте­ной подклет, — и иную трактовку объемов: щелыга разобранного в 1680 г. коробового (лотко­вого?) свода палаты достигала церковного кар­низа и врубалась в него. Но главное — новая секция была заложена на иной, чем церковь Троицы, отметке. В момент ее постройки во­круг памятника уже образовался культурный слой до полуметра толщиной, вследствие чего двери в подклет и погреб оказались поднятыми на новый уровень. Соответственно поднятыми оказались и свод погреба, и полы. Между возве­дением основного здания и пристройкой про­шел, таким образом, не один десяток лет.

В архитектурном же отношении западная пристройка была более или менее добросовест­но стилизована под основной памятник. Ее бе­локаменный подклет, насколько это возможно, воспроизводит подклеты первого здания. У него та же каменная облицовка (карниз подклета был полностью разобран в 1680 г.); те же двери в подклет и рядом погребной выход в специаль­ном приямке; то же подклетное окно на север­ную сторону при отсутствии окон в торцовой стене подклета — ради сохранения анфиладных принципов этой части дворца (наглухо отгоро­женные друг от друга несообщающиеся между собою подклеты и свободный переход из здания в здание — по верхнему жилому ярусу дворца). Принципиальным новшеством этого строи­тельного периода было сооружение для входа в новую палату каменного южного крыльца – единственного каменного крыльца в истории здания. Оно было устроено над приямком в пог­реб, отчего спуск в приямок шел с поворотом. Крыльцо было разобрано в 1680 г.

При всех указанных различиях физическая масса новой секции почти уравновешивала мас­су храма, так что, если Таубе и Крузе или фон Штаден посетили Слободу в момент ее пос­тройки, у них вполне могло сложиться впечат­ление, что Троицкая церковь возводится зано­во.

Дворцовая принадлежность новой при­стройки несомненна, но считать ее светской за­лой, как это делают в своем труде Г.Н. Бочаров и В.П. Выголов, думаем, нет оснований. Скорее всего, это был заказанный царем Иваном цер­ковный притвор или трапезная, и его возведе­ние преследовало те же цели, что и сооружение позднейших притворов и трапезных при приходских и монастырских церквах, — начиная с увеличения полезной площади и кончая орга­низацией совместного трапезования с поста­новлением поминальных кормов и т.п. Послед­нее тем более вероятно, поскольку именно в Слободе, как считается, царь и его опричники в какой-то период усиленно пародировали мо­настырский чин. Это могла быть, например, царская «келарская», т.е. место интимных, гос­тевых трапез, сопровождавшихся чтением из Священного Писания.

Под сводом новой палаты оказались не только западный портал и церковные лопатки, но и западное надпортальное окно верхнего света, т.е. весьма крупный фрагмент наружной храмовой декорации. На то, что между двумя строительными периодами пролегает эпоха, по­мимо завышенных дверей, порогов и, главное, полов, указывает также иное, низкое, мастерст­во и иная, низкая, культура строительства: над входом в погреб нет иконной нишки (над вхо­дами в соседние древние погреба они есть), сво­ды подклета не имеют импостов под распалуб­ками, щелыги — розеток. Мелка, худосочна и по-особому груба архитектура единственного подклетного окна, по-иному положены связи, иначе и из другого железа сделаны поковки к окнам и дверям и, что совершенно невероятно, неправильно и опасно положена разделяющая подклет стена — поперек щелыги погребного свода! И этой явной бедности духа не могут скрыть никакие стилизаторские ухищрения. В архитектуре новой палаты видны грубость и старание вписаться — случай, во всем аналогич­ный тут же на Государевом дворе стоящей церк­ви Алексея митрополита, превращенной в 70-е гг. XVI в. во всем известный шатровый столп.

По-видимому, одновременно с пристрой­кой западной палаты происходил ремонт при­дела Федора Стратилата и устраивались новые каменные кровли над казнохранилищем23.

Таковы в общих чертах строительная исто­рия, конструктивные приемы и оригинальная стилистика этого незаурядного памятника.

Но церковь Троицы замечательна не толь­ко этими любопытными частностями. Среди крупномасштабных элементов ее архитектуры, таких, как погреба, «жилые» подклеты и придел «в папертях» с печью в алтаре и деревянными всходами и папертями, — самым замечательным является необычная структура основного цер­ковного объема и его перекрывающей кон­струкции — шатра. Шатер Троицкой церкви — явление уникальное, и он должен быть постав­лен в типологическую связь с дворцовым зод­чеством своего времени.

У шатровой Троицкой церкви — «непра­вильный», неканонический с точки зрения ар­хитектурного типа оклад: ее четверик вытянут в поперечном направлении более чем на сажень. Восточная стена как таковая отсутствует. Вмес­то нее в храм глядят три стройные, разделенные тонкими пилонами, почти равновеликие четверику алтарные экседры. Необычный этот четве­рик перекрыт в центральной своей части ред­кой формы приземистым, напоминающим «де­ревянное небо» каменным шатром. Устроено это перекрытие следующим образом. От стен четверика к шатру ведет многоступенчатая переходная конструкция, разбитая по высоте на четыре зоны. Первую зону составляют перекры­вающие углы четверика крупные, косо постав­ленные тромпы. Эта зона образует фигуру силь­но вытянутого с севера на юг восьмерика. Для создания в вышележащих ярусах необходимого для установки шатра равностороннего основа­ния поверх зоны тромпов с запада на восток пе­рекинуты две могучие подпружные арки на тол­стых проемных металлических связях. Пяты арок поставлены на косые тромпы заподлицо с ними, отчего арки приняли необычную «распа­лубленную» форму. Эту вынужденную распалубленность строивший Троицкую церковь зод­чий остроумно использовал, поместив под обе­ими арками люнеты с круглыми окнами. В от­личие от поставленного на обрез стены запад­ного люнета, люнеты под арками «втянуты» в глубь интерьера посредством консольной кон­струкции, выполненной в технике нависающей кладки. Этим приемом зодчий добился удиви­тельной мягкости и сглаженности между мно­гочисленными переходными конструкциями в основании шатра, так что невооруженный глаз самого существования поддерживающих шатер арок просто не замечает. На фасады окна люнетов выходят в обрамлении громадных, постав­ленных на карниз с могучей полицей кокошников.

Венец из восьми кокошников обступает вышележащую шатровую конструкцию. Она – парадоксальна. Благодаря введению двух до­полнительных перекидных арок неправильный восьмерик зоны тромпов превратился в обыч­ный, близкий равностороннему восьмерик, вполне пригодный, чтобы быть перекрытым уже шатром. Тем не менее, этого не произошло. Здесь же в зоне арок от грани к грани идет чере­да вялых, небрежно выложенных плоских пару­сов, представляющих собой классическую кон­струкцию перехода к барабану. Завершает эту зону парусов увенчанное трехобломным карни­зом натуральное «подбарабанное кольцо», кото­рое в памятниках крестовокупольной конструкции обычно предшествует барабану с куполом. Однако строители от этой формы перекрытия почему-то отказались. Прямо на обрезе кольца они поставили скованный из поло­сового железа семиметровый каркас в форме восьмигранного шатра и обложили его кирпич­ной кладкой подколотыми горизонтальными рядами, разбив ее, в свою очередь, еще на две зоны. Нижняя получила со стороны фасадов вид неправдоподобно низкого, «перетянутого», фальшивого восьмерика под острым белока­менным карнизом. Верхнюю образует сам ша­тер с гуртами, итоговая высота которого после такой манипуляции сократилась с 7 до 5,5 м. Между двумя кладками внутри шатра был про­пущен еще один трехобломный карниз. На ша­тер водружен восьмигранный световой фонарь.

Основываясь на этих данных, мы в состоя­нии высказать следующие взаимоисключающие предположения: или шатер в форме каменного «неба» был поставлен над четвериком церкви Троицы по зрелому размышлению, а вначале предполагалось нечто иное, например купол или барабан с куполом, или же подбарабанное кольцо над, по сути дела, уже готовым к пере­крытию восьмериком было выложено с каки­ми-то более тонкими целями, например для смягчения перехода от довольно грубого, не со­всем симметричного, далеко не идеального восьмерика к шатру, чтобы иметь возможность основать шатер как бы заново, зрительно откор­ректировав его.

Так это или не так (нам ближе последняя точка зрения), но при том окладе храма, кото­рый зодчие с самого начала для себя избрали, их окончательное решение не могло быть сво­бодным от импровизации. Ведь в распоряжении зодчих того времени была только одна готовая форма перекрытия средней величины храма из арсенала весьма редких на Руси купольных цер­квей типа «барабан на четверике» или «купол на четверике», т.е. именно та конструкция, кото­рая много позже была применена в церквах Иван-города под Нарвой. Блистательным па­мятником этого редкого типа купольного пере­крытия остаются малые приделы Покровского собора на Рву, в одном из которых есть даже две переброшенные дополнительные арки, однако миниатюрные размеры приделов давали Барме «с товарищи» безграничные возможности варьировать данную форму вплоть до придания кро­хотным куполо-барабанным церквам столпообразности (чего зодчий Троицкой церкви был, разумеется, лишен). Здание Троицкой церкви с его нелепым планом и тремя равновеликими четверику (!) «плоскими» алтарными экседрами могло родиться только в уникальной обстанов­ке строящегося Государева двора, в процессе очень масштабного, требующего нестандартных решений, «разносилуэтного» строительства, Ничего общего с известными памятниками рус­ского шатрового зодчества церковь Троицы, ра­зумеется, не имеет. Она — вне традиции.

Однако, отказавшись по каким-то причи­нам от купольного перекрытия (или изначально преследуя свои определенные цели, для чего и сочинялась вся конструкция), зодчие Троицкой церкви добились в интерьере храма удивитель­ного эффекта. И этому более всего способство­вало устроенное в створе с узкой частью четве­рика громадное подбарабанное кольцо! Благо­даря особой «раздвинутости» стен четверика на север и на юг и отсутствию нормальной восьме­риковой опоры, у зрителя рождается полное ощущение парящего над его головой граненого купола. Ничего подобного наша шатровая ар­хитектура не знает. Памятник бесконечно ори­гинален и, возможно, более продуман, чем это нам кажется. Поскольку же Троицкая церковь с шатром оказалась в опричный период расписанной (по В.М.Сорокатому — в 60-е гг. XVI в.), есть все основания предполагать, что храм стро­ился с расчетом на живопись, что его приземис­тый, приближенный к «деревянному небу» ша­тер был специально задуман для росписи. Заме­тим сразу же, что поздняя датировка росписи вовсе не означает поздней датировки самого шатра. Известно, что домовый Архангельский собор на Государевом дворе в Кремле был окон­чен в 1508 г., а расписан впервые где-то в 60-е гг.

Парящий в воздухе, как бы лишенный внутренней опоры, шатер — не единственный поражающий воображение элемент памятника. Не менее оригинальны и его алтари. Специаль­ное алтарное помещение в храме отсутствует. Пространство алтаря размещено под тем же ку­полом, что и пространство для молящихся (что является ярким признаком храма башнеобразного типа). От остальной церкви его отделяла деревянная алтарная преграда с высоким трехтябловым иконостасом. Три обращенные в храм «мелкие» алтарные экседры представляют со­бой всего лишь элегантную декорацию, своего рода «задник». В центральной экседре помеща­лось открытое зондажами Н.В. Сибирякова каменное горнее место, перед ним (на полу из ке­рамической плитки, уже под куполом храма) — остатки каменного престола. В северном алтаре Сибиряковым же был восстановлен стенной жертвенник в виде врезанного в тело экседры высокого «смятого» полуцилиндра, перекрытого надетою на железную связь белокаменною плитою. Перед нами — большой бесстолпный храм, воспроизводящий в увеличенном масштабе обычные для Московской Руси придельные церкви-капеллы. Подобное решение алтарного пространства, на что указывал еще Ильин, ста­вит церковь Троицы в один ряд с памятниками столпообразной традиции.

Три «мелкие» алтарные экседры вместо од­ной вместительной апсиды (что было бы логич­нее при выборе бесстолпной конструкции цер­кви) — результат особого статуса храма. Прямо за алтарями, в перевязку с ними и в створе с се­верной и южной стенами четверика, располага­лась (как уже говорилось) составляющая одно целое с церковью белокаменная казенная пала­та — личная сокровищница великого князя. Та­кова уходящая в глубь веков традиция устройст­ва казнохранилища при алтарях и святилищах у всех народов на всех этапах цивилизации. Тро­ицкая церковь не составляет здесь, таким обра­зом, исключения, являя полную параллель до­мовому Благовещенскому собору на Сенях в Московском Кремле. Эта разобранная в 1680 г. палата, будучи в отличие от одностолпной Ка­зенной палаты при Благовещенском соборе все­го лишь узким папертным застенком, «вдавила» тем не менее внутрь храма его алтари, чем и предопределила в конечном счете его попереч­ную ориентацию. Но этим, как мы понимаем, деформирующее воздействие заалтарной казен­ной палаты на архитектуру церкви Троицы не исчерпывается. Зодчим храма пришлось про­явить особую изобретательность при освеще­нии алтарного пространства. Как установил при реставрации памятника Н.В.Сибиряков, алтар­ные экседры освещались окнами-люкарнами погребного типа, пропускавшими свет сверху вниз через специально устроенные косые све­товые колодцы, имевшие над кровлей казенной палаты специальные каменные приямки под крышками (погибли в 1680 г. вместе со сводом палаты). Эти резко диссонирующие с обычной храмовой архитектурой, превращающие нор­мальную церковь в «пещерную» алтарные окна смутили нас в свое время, заставив поверить в якобы имевшую некогда место капитальную пе­рестройку всего сооружения.

Подведем некоторые итоги. Причина вы­бора зодчими изначально деформированного, «сдавленного» оклада как будто очевидна. В ней повинна встроенная в алтари казенная палата, не позволившая распространить церковь даль­ше на восток. Однако подобное объяснение не удовлетворяет с рациональной точки зрения: почему здание нельзя было заложить так, чтобы в нем могли свободно уместиться и правильно размеченная церковь, и заалтарная палата, как это сделано было, например, в Благовещенском соборе Московского Кремля? Думаем, что идея взаимопроникающих объемов была вложена в конструкцию здания изначально, что она носила, по всей видимости, принципиальный харак­тер и в этом качестве предшествовала замыслу шатра. Присутствие за алтарями (по сути дела, «в алтарях») специальной палаты не только де­формировало церковное здание, не оставив ему вариантов для устройства традиционной, разум­ной, формы перекрытия, но и «ослепило» его алтарные экседры, помешало сделать в них пра­вильные окна, привело к нагромождению свя­занных с освещением технических трудностей. Перекрыть этот сложно построенный, не име­ющий восточной стены четверик иным спосо­бом, кроме купольной конструкции любого типа, в те времена не представлялось возмож­ным. Выбор зодчих пролегал между сферичес­ким или восьмигранным куполом (на барабане или без барабана) и русским «деревянным» шат­ром. Зодчие остановились на последнем. Для второй столпообразной церкви Государева дво­ра — церкви Алексея митрополита был выбран восьмигранный купол24, для церкви Троицы – шатер. Экспериментальный характер этого единственного в своем роде шатрового соору­жения, таким образом, ясен.

Как датировать эту уникальную русскую шатровую капеллу? На первый взгляд датиров­ка церкви Троицы представляет собой дилемму: в качестве памятника шатрового зодчества она должна быть отнесена к середине—третьей чет­верти XVI в.; в качестве здания, стилистически, конструктивно и технологически безраздельно принадлежащего данному архитектурному ансамблю, она должна датироваться по его глав­ному зданию — Покровской соборной церкви, освященной 11 декабря 1513 г. В свое время нам уже приходилось высказываться по этому пово­ду25. В пользу единого происхождения Троиц­кой церкви и трех других сохранившихся зда­ний ансамбля говорят многочисленные факты. У памятника то же связующее, тот же кирпич, тех же кондиций белый камень, те же «якор­ные» с кольцами сложной ковки связи, те же обработанные кирпичными инкрустациями (в виде «впадин» или «ковчегов») фасады при строго белокаменном архитектоническом убранстве, те же наборы повторяющихся проф­илей цоколей (по три типа на каждом памятни­ке, на Успенской церкви — четыре), тот же раз­личных модификаций классический трехобломный антаблемент (используемый в капите­лях и карнизах), та же архитектура итальянских «плоскостных порталов» и, наконец, та же «фряжская» резьба с некоторыми элементами «готицизма», исполненная, однако, на разных памятниках разными руками. Высказываясь не­сколько лет тому назад по данному вопросу, ав­тор допустил в силу незнания лишь одну ошиб­ку: он был убежден, что кирпичные инкруста­ции в процессе возведения здания тут же распи­сывались «под кирпич» по кирпичу же (именно такую роспись мы встретили при поверхност­ном обследовании с лесов Покровского собора). Однако сегодня мы знаем: по крайней мере три памятника Александровского ансамбля на протяжении десятков лет после их создания вооб­ще не расписывались и не белились. Покровс­кий собор — до, по крайней мере, 70-х гг. XVI в., Успенская церковь — до превращения в монастырскую, церковь Троицы — до пере­стройки 1680 г. Как мы понимаем, при разнов­ременном их сооружении такого просто не мог­ло быть! А потому вопрос о дате постройки всех четырех дворцовых церквей Александровой Слободы, включая церковь Троицы, можно считать закрытым. Как и весь дворец, вместе с крепостью и палатами, они возведены итальян­скими мастерами великого князя после оконча­ния Большого Кремлевского дворца в Москве. Отсюда следует, что вышеизложенная дилемма иллюзорна: в ней спорят между собой не факты, а теория (т.е. наше сегодняшнее понимание ге­незиса русского шатрового зодчества — и фак­ты26). В такой ситуации долг исследователя — безоговорочно встать на сторону фактов и дати­ровать церковь Троицы, как и весь дворец, 1509–1513 гг.27

Однако, поскольку стилистическое и кон­структивное единство церкви Троицы с други­ми зданиями ансамбля не всеми исследователя­ми принимается в качестве абсолютно бесспор­ного аргумента в пользу их общей датировки (считается, что памятник мог быть построен та­ким «в подражание» остальным зданиям, — это через 50-то лет!), обратимся к малоизвестным обстоятельствам создания самого Государева двора в Новом селе Александровском, для чего перечтем еще раз ранее цитировавшийся источ­ник и попробуем отыскать в нем указание на постройку в том году, помимо Покровской, еще и Троицкой церкви. Может показаться стран­ным, но при внимательном рассмотрении ис­точника такое указание там обнаруживается.

Источник — вписанный на пустых листах богослужебной рукописи XVI в. «краткий лето­писец» — был обнародован иеромонахом Арсе­нием при описании им библиотеки Троице-Сергиева монастыря в сильно урезанном виде28. «Летописец» по составу своему не представлял для издателя (и справедливо) особого интереса. Подавляющая часть его известий (включая даже отдельные троицкие) была извлечена из обще­русской летописи, и лишь несколько, современ­ных составителю и относящихся к постройкам и освящению церквей, были напрямую связаны с местными событиями и, правильнее сказать, с одним событием, весьма заметным в жизни тог­дашнего общества и государства. При публика­ции, носившей всего лишь осведомительный характер, иеромонах Арсений сделал в тексте самые на первый взгляд незначительные купю­ры, которые, однако, держали на себе все ос­тальное: сообщали событию протяженность во времени, называли отдельных участников, а главное — давали почувствовать смысл и значе­ние происходящего. В результате означенное событие лишилось присущей ему картинности, а главное — потеряло в такой редакции свой ис­торический масштаб. Со времен Арсения этот весьма небольшой по объему рукописный текст никем не перечитывался. Событие, о котором идет речь, — зимний поход великого князя в де­кабре 1513 г. в Троицу на новоселье (плюс то, что ему непосредственно предшествовало). Вот его полный текст от начала и до конца:

«Лета 7021 октября 3 в Сергиеве манастыре основаша ворота кирпичныи, а на воротех во имя Сергия чюдотворца. Лета 7022 ноября 28 священа быстъ црквь древяная в Клементьеве. Того ж лет<а> декабря 1 сщнна бысть црквь Покров стеи Бцы в Новом селе Олександровс-ком. Тогды ж кнзь великий и во двор вшел. Того ж мсца декабря 15 сщнна бысть црквь кирпич-наи в Сергиеве манастырь на воротех стый Сер­гий, а сщал ее епспъ Митрофан Коломенский да игумен Памва, а на сщние был кнзь вели­кий»29.

Прежде чем прокомментировать этот текст, добавим к нему очень важную выписку из другого кратного троицкого летописца, из­данного некогда А.Ф.Бычковым:

«7021 поставлены в Сергиеве мнстре воро­та кирпичныа, <а> на воротех храм прпъднаго отца Сергия чюдотворца, а на правой стране приделъ Василиа Парийский»30.

Итак, возвращенные на свои места «око­личности» восстанавливают подробности, хро­нологию (а с ними и смысл) одного из напрочь забытых троицких походов Василия III. Этот не отмеченный летописями многодневный поход (причем вопреки обыкновению зимний) был посвящен знаменательному событию в жизни великокняжеской семьи и двора — новоселью в только что отстроенном Государевом дворе (дворце) в Новом селе Александровском и од­новременно ктиторскому посещению Троицко­го монастыря.

Первое, что бросается в глаза при знаком­стве с полной редакцией известия, — состав участников со стороны духовенства. Наконец-то мы получаем ответ на давний мучительный вопрос, почему о постройке вблизи столицы громадного загородного дворца нет официаль­ных упоминаний. Оказывается, в походе с Ва­силием III не было митрополита Варлаама, хотя как первосвященник он должен был участво­вать в нем непременно! Вместо него — и там, и там — священнодействовали викарный Митро­фан Коломенский и троицкие власти в лице игумена Памвы Мошнина, келаря и соборных старцев (последнее — по чину, поскольку чин освящения требует присутствия большого коли­чества духовных лиц, певчих и пр.). Вероятно, митрополит был болен. А это означает, что сре­ди действующих лиц не было гипотетического «образованного клирика» из митрополичьей свиты, выполнявшего обязанности хрониста. Ни при дворе великого князя, ни тем паче при дворе коломенского епископа летописанием никто, как видим, не занимался. Эта судьбонос­ная для выдающегося памятника русской исто­рии и культуры болезнь (думаем, это была все-таки болезнь, хотя отсутствие митрополита могло иметь и другие причины) сделала то, что постройка вблизи Москвы первоклассной загородной резиденции, по сути дела «замка», не отло­жилась в исторической памяти русского народа и, в конце концов, начисто ускользнула от вни­мания ученых. В народном сознании Слобода навсегда осталась «кровопийственным градом», местом пыток и казней, а не загородных увесе­лений, охоты, пиров и богомольных наездов московского двора, чем была на самом деле.

Второе, что открывается в вышеприведен­ных текстах, — протокольная последователь­ность событий, и главное из них — совершенный в Троице заключительный акт. Не все здесь поддается восстановлению. Поскольку попасть в Слободу, минуя Троицу, нельзя (если гости, конечно, шли из Москвы), установить сегодня в деталях, как все происходило в действитель­ности, уже не представляется возможным, как невозможно решить сейчас, принимал Василий III участие в постройке и освящении Успенс­кой церкви в Клементьеве на въезде в Троиц­кий монастырь 28 ноября или нет31? (В построй­ке, скорее всего, принимал, в освящении, веро­ятно, — нет.) В остальном же последователь­ность событий, как показывают даты, была сле­дующей: сначала было трехдневное — с 11 по 13 (14) декабря новоселье, потом — уже второе, протокольное, посещение монастыря, имевшее место 15 декабря 1513г.

Нас, в первую очередь, должно интересо­вать ктиторское посещение. В нем — ключ ко всему остальному. Это была итоговая, завершающая часть похода и одновременно — исполненный глубокой символики акт окончания грандиозного государственного строительства, начатого двумя десятилетиями раньше (еще при жизни Ивана III) постройкой Большого Крем­левского дворца в Москве и законченного со­оружением второго, меньших размеров загород­ного дворца вблизи главного московского богомолия — Троице-Сергиева монастыря. Послед­ним штрихом к этой, в основном, исчерпавшей себя к осени 1512 г. программе стала закладка в монастыре 3 октября этого года кирпичных Святых ворот с двухпрестольной надвратной «настоятельской» церковью в честь небесного крестного Василия III, «начальника» обители игумена Сергия и тезоименитого ангела ктито­ра Василия Парийского32. Постройкой на воро­тах церкви своего имени Василий III брал мо­настырь под свою личную защиту. Придел Ва­силия Парийского в надвратной церкви Сергиева монастыря — первая, насколько мы знаем, и единственная именинная церковь 34-летнего Василия III, поставленная им в знак окончания домостроительного цикла в своей подмосков­ной лавре вблизи своего нового загородного жилища. Ни в главном — Кремлевском — двор­це, ни вообще в Москве, ни в Новом селе до­машней церкви в честь своего ангела у Василия III не было. Соединение двух разного уровня известий — известия о завершении дворца с из­вестием о постройке в 40 верстах от него персонального храма хозяина дворца в одном частном монастырском летописце – не случайность, не результат совпадения места и време­ни, сроков готовности построек, близости рас­стояний и т.д., а вехи единого — троицкого — деяния, и память о нем сохранил для нас, как видим, троицкий источник.

Двойное освящение надвратных церквей в присутствии двора происходило, надо полагать, с особой пышностью; помимо обычных молеб­нов у гроба чудотворца Сергия в Троицком со­боре (на этот раз особенно торжественных, пос­кольку освящалась вторая на Москве (об этом ниже) и первая в обители церковь во имя чудот­ворца) подавалась милостыня игумену и бра­тии, одаривались гости, ставились столы в тра­пезной и т.п. Не будучи официальным33, источ­ник не сообщает, был ли Василий III в походе один или вместе с великой княгиней Соломонией? Однако, поскольку новоселье — крепкий народный обычай — требует для будущего сча­стья полной семьи, мы вправе сделать вывод, что в походе были оба двора — его и ее. Таковы основные параметры и некоторые акценты это­го троицкого похода. Любое посещение Госуда­рева двора в Новом селе будет отныне начи­наться и заканчиваться в Троице.

И, наконец, третье, и, наверное, главное, что непосредственно не следует из источника, но надежно экстраполируется из него (при усло­вии знания памятника), это — двойное посвя­щение дворца Троице и Покрову. Выбор Василием III в качестве главного престола загород­ной резиденции праздника Покрова Богороди­цы (празднуется 1 октября) вопросов не вызы­вает. Известно, что лето на Руси (да и нигде, на­верное, в мире) никогда не являлось временем отдыха. Это было время страды, изнурительных сельских трудов, а для государства еще и время повышенной военной опасности. Полноцен­ный отдых начинался лишь с окончанием хо­зяйственного года, с предзимья — с Покрова. На Покров на Руси сводился баланс, заключались сделки, игрались свадьбы, забивался скот, от­крывалась господская охота. Начиная с Покро­ва, отдыхала и бражничала вся крестьянская страна — и князья, и пахари. Посвятив располо­женную на входе во дворец огромную соборную церковь Покрову, Василий III не только прини­мал на себя обязательства ходить сюда «к праз­днику», но и декларировал сугубо светский, го­сударственный характер совершаемых здесь, на отдыхе, трудов. Этому отвечала ренессансная стилистика дворца, роскошь его храмов, палат и комнат. В отличие от близлежащей лавры, где у него также были свои «кельи на приезд», здесь во дворце он мог заниматься государственными делами, жить семейной жизнью (меньшую «половину» двора занимала, как было принято, великая княгиня со своим штатом), охотиться. Построив дворец в двух «поприщах» от лавры (расстояние играло роль условной «карантин­ной зоны»), Василий III исключительно удачно решил свои проблемы, совместив личное богомолие с местом своей «прохлады» и «потехи», не нарушая приличий в глазах подданных. Здесь он «работает», руководит канцелярией, прини­мает послов и т.п., но и здесь же, под боком у Троице-Сергиева монастыря, он постничает, молится, празднует в узком кругу Троицу и Сергиеву память и ходит или не ходит, смотря по обстоятельствам, «к празднику». В дни ежегод­ного осеннего троицкого похода он мог, напри­мер, придя на Сергиев день (25 сентября) в мо­настырь, оказаться через четыре дня в Новом селе у Покрова и дальше уже жить, как заблагорассудится, хоть до Рождества. Однако, удаля­ясь во дворец, великий князь не порывал связи с обителью Сергия — центром духовного притя­жения всей округи и местом своего крещения. Эта своеобразная двойственность и редкое даже для средневековья соединение в его жизни свет­ского и религиозного начал нашли себе беспре­цедентное выражение в архитектуре Алексан­дровского дворца.

Будучи, по европейским понятиям, пер­вым «королевским замком» страны и далеко превосходя Сергиев монастырь красотой и ве­личием строений, Александровский дворец в плане духовном играл всего лишь роль «троиц­ких выселок» для наезжавшего сюда время от времени двора. Уже архитектура главной собор­ной церкви поражает обилием троицких аллю­зий: у Покровского собора тот же, что и у Тро­ицкого — увеличенный на сажень, со смещен­ными к востоку столбами, план34, та же «большая» глава на плоском постаменте, те же кры­тые тесом «бессводные» паперти (при наличии во дворце сводчатых каменных папертей при Успенской церкви), те же «сторонние», покры­тые «фряжскими» орнаментами, «русские» пер­спективные порталы (порталы остальных трех церквей дворца исключительно «фряжские») и, наконец, те же «татарские» (по Лелекову) орнаментальные резные пояса начала XV в., насиль­ственно включенные в систему классического ренессансного декора. Эти черты делают Пок­ровский собор откровенной итальянизированной копией монастырского собора. Подобная, совершенно неоправданная с эстетической точ­ки зрения, рабская зависимость соборной церк­ви от усыпальницы Сергия Радонежского как ничто другое издавна вредила репутации памят­ника в глазах ученых.

Но этим связь Александровского дворца с Троице-Сергиевым монастырем не исчерпыва­ется. Немногие поклонники древнерусского зодчества знают, что Святые ворота монастыря, на которых некогда стояли две церкви Василия III и через которые в праздничные дни в монас­тырь входят прибывшие из Москвы богомоль­цы и туристы, в действительности, согласно древней топографии, были обращены в проти­воположную от Москвы сторону — на находя­щуюся в 40 км в северо-востоку Александрову Слободу35, на ведущую к «ставке» великого кня­зя Александровскую дорогу. Поскольку ворота и дворец согласно нашему источнику были построены теми же мастерами и освящены, что называется, «день в день», мы вправе предпо­ложить, что архитектура ворот зеркально повто­ряла дворцовую, иначе говоря, была и «фряжс­кой» и «кирпичной». «Кирпичными» называет ворота и письменный источник. Невзирая на разделявшее их огромное расстояние, ворота и дворец представляли собой своего рода мас­штабную архитектурную контаминацию: ворота смотрели на Слободу, Слобода — на ворота. Какие церкви стояли на воротах, мы, благодаря источнику, знаем. Какие церкви встречали пут­ника на другом конце Александровской дороги при въезде во дворец? Прямо на дворцовой лес­тнице стояла Покровская, но она, как известно, была не одна. Справа, слева и позади нее нахо­дились другие престолы. Какие?

Мы, наконец, подходим к главному. Ясно, что посвященность дворца Троице-Сергиевскому культу не могла ограничиться одними лишь орнаментами. «Троицкой» была его архитекту­ра, «троицкими» должны были быть и посвяще­ния его престолов. Сколько церквей было в Троице? Известно, что в Сергиеве монастыре до 1512 г., до закладки Василием III Святых ворот, было всего две церкви, обе Троицкие: соборная — над гробом чудотворца Сергия и подколоколенная — переосвященная в конце XVI в. в цер­ковь Сошествия Святого Духа. С 1513 г., с мо­мента освящения ворот, церквей стало три, а основных престолов два: Троицы и Сергия36. Источник, говоря о новоселье («во двор вшел»), называет в числе освященных в тот раз престо­лов только главный — Покровский, и ничего не говорит об остальных дворцовых церквах, в том числе о расположенных тут же на папертях двух приделах самого собора — Никольского в алта­рях и Сергия Радонежского в виде пристроен­ного снаружи к жертвеннику объема. Это игно­рирование придельных церквей — общее место нашего летописания37. Когда они были освяще­ны? Здесь нам на помощь вновь приходит руко­писный источник. Благодаря известию об освящении церкви на воротах с тем же посвящени­ем, мы вправе умозаключить, что и эти два при­дела — Сергия Радонежского и обозначенный писцовыми книгами начала XVII в. как личная молельня государя придел Николы чудотворца38 — были освящены в те же дни, разумеется, пос­ле основного престола, т.е. 12-го, в крайнем случае, 13-го декабря, Митрофаном Коломенс­ким, игуменом Памвою и старцами. Ведь «пер­вою на Москве» церковью преподобного Сер­гия была не церковь на воротах, освященная 15 декабря и заложенная согласно «Краткому ле­тописцу» всего лишь поздней осенью 1512 г., когда дворец в Новом селе вчерне был уже готов и писались утварь и иконы, а одноименный ей Сергиевский придел во Дворце, основанный, как нетрудно подсчитать, тремя годами ранее, в 1509 г. при закладке самого дворца39.

Не освятив первую церковь у себя во двор­це, великий князь не мог идти освящать вторую. В тот же день, но с некоторым опережением, был освящен и придел «одесную алтаря» — Николы чудотворца, имевший в качестве личной мо­лельни государя перед Сергиевским приделом фору. Присутствие Сергиевского престола в преддверии дворца, в храме, посвященном Покрову, но демонстративно одетом при этом в «троицкие» одежды, — явление, обещающее не­кую кульминацию. Действительно, два син­хронно и впервые основанных Сергиевских храма не столько «закрывают», сколько «откры­вают» троицкую тему, в первую очередь для дворца. Торжественно обращаясь к памяти сво­его небесного патрона, ставя ему две малые ка­менные церкви, мог ли Василий III не поста­вить «у себя» парную ему большую церковь — Живоначальной Троицы? Ведь помимо осенних походов на Сергиеву память в обычаях москов­ского двора были не менее грандиозные походы в начале лета на Троицу с последующим «плот­ным» посещением дворца. О взаимосвязи и су­бординации этих двух престолов на Руси гово­рит солидная практика устройства соименных престолов в приписных к Троице-Сергиеву мо­настырях и по селам40. Закономерность следую­щая: если оба праздника встречаются почему-либо вместе в одном монастыре или в одном храме, под общей крышей, то престол большей церкви обычно посвящается Троице, а престол малой или придельной — Сергию41. Но в нашем дворце придел Сергия находится при Покровс­ком соборе. Значит, где-то здесь, поблизости, в том же дворце должна находиться и «средняя» после Покровской — Троицкая церковь, тоже каменная и теми же руками построенная. Такую — большую, чем Сергиевский придел — домо­вую церковь-капеллу мы встретили в личных жилых апартаментах великого князя, в глубине дворца. В отличие от перекрытой коробовым сводом с прорезью одноглавой Сергиевской церкви, она неожиданно оказалась шатровой. Тем не менее анализ ее во всем тождественной архитектуры не оставляет сомнений, что она была построена тогда же и освящена в те же дни, что и Сергиевская церковь, в обстановке трехдневных празднеств, в присутствии вели­кокняжеской четы и двора. А потому, отбросив сомнения, смело датируем ее декабрем 1513 г.

Тогда же на Дворце были освящены еще две малые церкви — Успенская с приделом Ни­колая чудотворца на половине великой княги­ни и Алексея митрополита «под колоколами» — для отпевания умерших.

В заключение позволим себе поделиться с читателем следующим соображением: мы абсо­лютно убеждены, что Покровский собор Алек­сандровой слободы строился Василием III как «Троицкий» (откуда и посвящение придела Сергию Радонежскому и все остальное!). Одна­ко, такое дублирование посвящений, как было показано выше, делало невозможным одновре­менное посещение двух Троицких церквей «в праздник», на Троицын день, отчего для второ­го престола и была выбрана близкая к памяти Сергия, осенняя дата. Отказаться же вообще от Троицкого престола хозяин дворца ни при ка­ких обстоятельствах не мог, и последний был удален с авансцены в глубь дворца.

Другого объяснения архитектурным пара­доксам древней Александровой слободы мы не знаем.

1994 г.

 

 Примечания

 

1 «Свадебный чин царевича Ивана Ивановича и ро­спись приготовления к свадьбе 1571 г.» не опубликованы. ОР БАН Ед. хр. 16.15.15 (Осн. 233). Л. 161—174. Рукопись ХVII в.

Сведения взяты нами у О.А. Яковлевой «Кремль в Александровской Слободе в эпоху Ивана IV» (см.: Труды Института истории естествознания и техники. Т.7. М., 1955. С. 170, примеч. 32). Подлинник автору в настоящее время недоступен.

2 Писцовые книги Переяславль-3алесского уезда XVII в. неоднократно публиковались (выборочно). Наибо­лее полно во Владимирских губернских ведомостях (1854. № 17,20). Писцовые книги 1625, 1627—1630,1637—1639, 1640—1643 и 1675—1677 гг. хранятся в РГАДА, в ф. По­местного приказа. Ссылки на них встречаются во всех работах, посвященных памятникам Александровой Слободы. Имеется в виду следующее место: «...город осыпной..., а в нем храм каменный Покров пресвятые Богородицы... В городе же в осыпи место, что бывал Государев двор, придел Николая чудотворца, Живоначальные Троицы, Алексея митрополита, Успения пресвятые Богородицы...» (ПК 1629 г.), а также «место двора Государева придел Святого Николая чудотворца...» (ПК 1625 г.). Расшифровку этого трудного для понимания текста см.: Кавельмахер В.В. Па­мятники архитектуры древней Александровой Слободы // Информационный курьер Московской организации Союза архитекторов РФ. 1991. № 7. С. 18. Автор статьи к под­линнику не обращался. См. также первую статью настоя­щего сборника, являющуюся кратким изложением упомя­нутого доклада.

3 ОПИ ГИМ. Ф. 17. Оп. 2. Карт. XII. Ед. хр. 1268. О ремонте неизвестной каменной церкви в Александровс­кой Слободе, 1641 г.; В 1639—1640 гг. возобновляется выда­ча ладана в церковь Троицы, что в Осыпи: РГАДА, ф.396 Дворцовый отдел. Оп.2. 4.1. Ед.хр.417. Ладанная книга 1639 г., Л. 84 об, 85, и ед. хр. 418. Ладанная книга 1640 г., Л. 58, 59, а с нач. 40-х гг. «строятся» церковные одежды: там же, ед. хр 486. Книги церковного строения 1643 г., Л. 29, 29 об., 30, 33, 34, 62, 62 об., 34 об.

4 Монастырский летописец или сказание об основа­нии Успенской девичьей обители... (первой половины XVIII в.) //Леонид, архим. Историческое и археологическое описание первоклассного Успенского женского монастыря в г. Александрове (Владимирской губернии). СПб., 1884., изд. 1-ое. С.22. В источнике царь Алексей Михайлович на­зывает хоромы «своими», что верно с точки зрения прав со­бственности, но не по существу. Строил хоромы его отец.

5Там же С.36.

6 Книга записная дворцовых строительных работ в Александровой Слободе в Успенском девичьем монастыре 1680 — 1681 гг. ОПИ ГИМ. Ф. 440. Оп. 1. Ед. хр. 365; Благословенная грамота патриарха Иоакима, данная Успен­скому девичьему монастырю в Александровой Слободе на перестройку в нем каменной церкви 7188 (1680) г. июня 21 (ветхая). Ф. 17. Оп. 2. Карт. 6а. Ед. хр. 762. Л. 1, 2. Как показывает записная книга, к моменту выдачи благосло­венной церковь была почти полностью перестроена, т.е. грамота давалась задним числом.

7 Придел Федора Стратилата упоминается только в благословенной грамоте патриарха Иоакима (см. примеч.6) и нигде больше. Каким было его древнее посвящение, не­известно. Поскольку в монастырский период храмы пере­освящались, вопрос остается открытым. Придел мог быть посвящен Федору Стратилату после того, как ктитором монастыря стал царь Федор Алексеевич, носивший это имя. Позднее в честь ангела царя была построена церковь на Святых воротах.

8 Книга записная... ОПИ ГИМ. Ф. 440. Оп. 1. Ед. хр. 365. Л. 27 об.,28,29,46,48,105 об.

9 Никаких известий об имевшем место переосвяще­нии соборной и Троицкой церквей не сохранилось. Ясно, что произошло это в момент полной перестройки монас­тыря. Непосредственным поводом к этому могло стать со­здание крипты под алтарем собора для умершего в августе 1681 г. местного святого монастырского духовника Корнилия, инициатора перестройки. Однако в документах цен­тральных учреждений собор еще долго оставался Покровс­ким — таковы особенности древнего делопроизводства.

10 Горностаев Ф.Ф. Шатровые храмы// История рус­ского искусства. Т.2. М., б.г. С. 7.

11 В своей жизни проф. А.И. Некрасов обращался к памятникам архитектуры Александровой Слободы дважды. Его первые работы, при всем их положительном значении в деле ознакомления общественности с замечательным ар­хитектурным ансамблем, еще наивны с историко-архитектурной точки зрения. Попав за два года до смер­ти в ссылку в Александров, он вторично обратился к теме Александровой Слободы и написал очень живую, полную натурных наблюдений и остроумных догадок книгу, оставшуюся, к сожалению, неопубликованной (см.: Памятники Александровой слободы, их состояние и значение. М., 1948. ЦГАЛИ. Ф. 2039. Оп. 1. Ед. хр. 17.) Особое значение при написании этой книги имели личные контакты А.И. Некрасова с исследователем Александровой Слободы архитектором П.С. Полонским. Хранящаяся в Алексан­дровском музее отрицательная рецензия Полонского на книгу Некрасова не перечеркивает многочисленных досто­инств этой рукописи.

12 Арсений, иеромонах. Описание славянских руко­писей библиотеки Свято-Троицкого Сергиева монастыря. М., 1888.

13 Ильин М.А. Русское шатровое зодчество. Памятни­ки середины XVI века. М., 1980; Брунов Н.И. Покровский собор. Храм Василия Блаженного в Москве. М., 1988.

14 Сведения о работе в Покровском соборе комиссии Центральных реставрационных мастерских мы нашли в «Рецензии на рукопись проф. А.И. Некрасова «Памятники архитектуры Александровой Слободы» П.С. Полонского» (М., 1948, архив Александровского музея).

Протокол об осмотре подписан 2 июня 1924 г. Анисимовым, Чириковым, Левинсоном и др. В печати об от­крытии сообщил в своей статье Н.Малицкий, где он ссылается на читанные незадолго перед этим в Академии истории материальной культуры доклады М.К.Каргера (1925 г.) и Е.О.Костецкой (1927 г.).

15 Таубе И., Крузе Э. Послание Иоганна Таубе и Элерта Крузе // Русский исторический журнал. Кн. 8. Пг., 1922. С.51; Штаден Г. О Москве Ивана Грозного: Записки немца-опричника. М., 1925, С.67, 90, 91.

16 Бочаров Г.Н., Выголов В.П. Александровская Сло­бода. М., 1970. С. 25-27.

17 Некрасов А.И. Указ. соч. С. 198, 227 и др.

18 Кавельмахер В.В. Указ. соч. С.18.

19 Если собрать воедино все встречающиеся в литера­туре ссылки на местные «предания» и «легенды», то таких легенд окажется три: 1) двор Василия Ш был при Покровс­кой церкви, 2) двор его сына, царя Ивана, был при Троиц­кой соборной церкви и 3) двор царя Ивана был при Успен­ской церкви. Это неправомочное (если вспомнить писцовые книги, см. примеч. 2) разделение одного и того же Го­сударева двора между двумя государями и тремя церквами — исторически и типографически абсурдно. Однако у каж­дой версии имеется свой источник, а у версии об Успенс­кой церкви их даже два. Источник первой легенды — сви­детельство краткого летописца (об этом — ниже) об освящении Покровской церкви в 1513 г. и о вхождении Васи­лия III «во двор». Покровская же церковь самой легенды — это в действительности Троицкая церковь во Дворце, о перемене престола которой сочинители легенды не догадыва­лись. Источник второй легенды — это «Сказание об осно­вании девичьей обители...» первой половины XVIII в. (по Леониду), где речь идет, как мы помним, о «царских хоро­мах при Троицкой церкви». Троицкая церковь этой леген­ды — это переосвященная Покровская церковь 1513 г. Что касается Успенской церкви в качестве центра особого (чуть ли не «опричного»!) двора, то эта идея появилась в резуль­тате чтения писцовых книг первой трети ХVII в., где действительно встречается непонятная фраза: «...Государев двор, придел Николая чудотворца...» Из другого источника — монастырского архива — заимствованы сведения о том, что придел Николая чудотворца до его переосвящения в 60-е гг. XVII в. был при Успенской церкви. Однако еще один Никольский придел был при Покровском соборе и с него-то и начинался собственно Государев двор! (см.: Кавельмахер В.В. Указ. соч.). Творцами всех трех легенд были грамотные историографы-любители из числа жителей Сло­боды. В их осведомленности нет ничего невероятного: про­честь в монастыре или воеводской канцелярии выписки из писцовых книг Поместного приказа не составляло труда уже во второй половине ХVII в., наши же легенды все не ранее второй половины XVIII в. Подлинных легенд Алек­сандрова Слобода, видимо, не сохранила. Все это памятни­ки письменной традиции и принадлежат Новому времени. Использовать их в научных целях — нецелесообразно.

20 Кавельмахер В.В. Указ. соч.

21 Кавельмахер В.В. Новые исследования Распятской колокольни Успенского монастыря в Александрове // Рес­таврация и архитектурная археология. Новые материалы и исследования. М., 1991. С. 110, примеч. 4. (См. также статью в данном сборнике).

22 Следы западной пристройки были обнаружены на чердаке трапезной епархиальным арх. Латковым еще в на­чале XX в. В отделе графики ГНИМА им. А.В.Щусева хра­нится его схематический обмерный чертеж разобранного сюда (Р-У № 1699/2, 1921 г.). О пристройке писали Некра­сов (см.: Некрасов А.И. Указ.соч. С. 241), Бочаров и Выго­лов (см.: Бочаров Г.Н., Выголов В.П. Указ.соч. С. 27). По каким-то причинам наши предшественники считали при­стройку органической частью памятника. Изначальными считаются у них и новый погреб, и новый подклет.

23 На чердаках Успенской и Троицкой церквей сохра­нились пяты вторичных пологих кирпичных сводов, сде­ланных с целью замены тесовых кровель после страшного пожара, уничтожившего белокаменный декор Успенской церкви. Пожар датируется XVI в., горели тесовые кровли папертей. Поверх сводов выкладывалась лотковая черепи­ца. На остатки сводов обратил внимание А.И.Некрасов при осмотре чердаков Троицкого храма (см.: Некрасов А.И. Указ.соч. С.204).

24 См. нашу реконструкцию: Кавельмахер В.В. Новые исследования... С. 124)

25 Кавельмахер В.В. Памятники архитектуры...

26 Предлагаемое отнесение церкви Троицы к первым десятилетиям XVI в. подрывает, на первый взгляд, самые основы теории русского шатрового зодчества. Однако так ли уж строга и совершенна эта теория? Так, первым камен­ным шатровым храмом на Руси считается с некоторых пор известная «заместительница» церкви Троицы на Дворце — церковь Вознесения в Коломенском, построенная тем же ктитором и с тою же целью — в качестве холодного дворцо­вого храма в своей новой подмосковной резиденции. Пос­тройка была осуществлена с неслыханным размахом и ог­ромными материальными затратами. Строил церковь, как полагают исследователи, выдающийся итальянский архи­тектор Пьетро Франциско Аннибал (Петрок Малый) в 1528—1532 гг. В истории русского зодчества храм остался произведением, с точки зрения его формального совершен­ства, единственным и неповторимым. Однако на этом про­цесс возведения каменных шатровых храмов в Москве в силу ряда обстоятельств прервался. «Массовое» строитель­ство шатровых церквей возобновилось лишь в 50-е гг. XVI в. — враз, спонтанно, в поразительно развитой и совер­шенной форме, ничего общего, однако, с церковью Возне­сения уже не имеющей. Разрыв нового строительства с конструктивной идеей и пластикой предполагаемого про­тотипа еще как-то можно объяснить, но как объяснить без­упречно зрелую, «выдержанную», самостоятельную форму новой серии памятников? Ведь если следовать данной тео­рии, получается, что едва ли не первыми после двадцати­летнего перерыва были построены такие шедевры, как цен­тральный шатровый столп Покровского собора на Рву (1554—1561 гг.) и не дошедший до нас пятишатровый Бо­рисоглебский собор в Старице (1557—1561 гг.). Можно, конечно, предположить, что оба здания строил гениаль­ный Барма «с товарищи». Но кто тогда строил другой шат­ровый шедевр — не дошедшую до нас церковь Сергия на Троицко-Богоявленском подворье в Кремле (1558 г.)? Или не столь безупречный с точки зрения формы, но уверенно сделанный шатровый реликварий – усыпальницу Авраамия Ростовского в Авраамиево-Богоявленском монастыре Ростова Великого (1554 г.)? И кто создал конструктивно грубую, но вызывающе дерзкую шатрово-крестовокупольную конструкцию Спасо-Преображенского собора на Соловках? Кто построил двустолпный крестовокульный-шатровый Благовещенский собор в фамильном замке Строгановых в Сольвычегорске (1557 г.)? И как тогда понимать свидетельство источника о постройке Покровского собора «с приделы» — «разными образцы и переводы»? Если принять эту теорию, придется признать, что у русских строителей не было никакого предшествующего опыта в строительстве шатровых храмов! Это льстит национальному самолюбию, так как предполагает у наших зодчих способность к гениальному спонтанному творчеству, но это – плохая теория. Между тем архитектурные формы Покровского собора на Рву восходят не к церкви Вознесения в Коломенском (последнее касается только вымпергов и наличников), а в первую очередь к двум столпообразным памятникам Александровой Слободы – купольной церкви Алексея митрополита и шатровой Троицкой церкви. Если Троицкая церковь, как думают многие, тоже поздний памятник, то она в сравнении с Покровским собором – безобразное и регрессивное явление. Именно такой приговор ей вынесла история архитектуры. Однако памятник слишком свеж и самобытен, слишком неуклюже-наивен, чтобы быть просто творческой неудачей неизвестного итальянского зодчего. А потому методы его датировки за неимением других должны быть строго археологическими.

27 Установить дату закладки дворца должна помочь простая арифметика. В 1508 г. был закончен Большой Кремлевский дворец и в течение пяти лет никакого строи­тельства в Москве, если верить летописям, не велось. В 1514 г. строительство, государево и частное, возобновляет­ся. Где находились строительные кадры с 1509 по 1513 г.? Ответ лежит на поверхности: в вотчинах и уделах, во-пер­вых, и по городам и монастырям, во-вторых. Новое село Александровское и Троицкий монастырь и были такими «вотчинами». Дата окончания дворца это подтверждает. Покровская церковь была освящена 11 декабря 1513 г. (но закончена постройка могла быть годом раньше, см. ниже, — осенью 1512 г.) Для ее возведения требовалось от трех до четырех-пяти лет. Значит, она, а с нею и весь дворец, были заложены весной 1509 г. Кроме Покровской церкви в тече­ние 1509, 1510, 1512 и 1513 годов были выстроены еще три палаты, крепость, три малые церкви, деревянные хоромы — в общем, целый город. Прерванное в Москве и синхрон­но с этим развернувшееся в Слободе строительство говорит о едином, длящемся без перерыва до самого конца царство­вания градостроительном процессе. Но интереснее другое: Александровский дворец был последней домашней вели­кокняжеской постройкой, возведенной с участием италь­янских резчиков по камню. И хотя само итальянское стро­ительство продолжалось после этого еще более двух десят­ков лет, каменной фряжской резьбы вплоть до постройки церкви Вознесения в Коломенском (окончена в 1532 г.) мы в Москве уже не встречаем. Причем резьба эта окажется по духу и стилю совершенно иной. По-видимому, закончив свой загородный дворец, Василий III отпустил дорогих итальянских резчиков домой, а архитекторов задержал на службе и с ними обстраивал Москву и провинцию.

28 Арсений, иером. Указ. соч.

29 ОР ГБЛ. Ф. 304. Ед. хр. 647. Л. 4,4 об.

30 Летописец Троице-Сергиева монастыря. Типог­рафская летопись. ОР ГИМ. Син. Ед. хр. 645. Л. 427 об., опубл.: Леонид, архим. Краткий летописец Свято-Троицкия Сергиевы лавры //А.В.Горский. Историческое описа­ние Свято-Троицкие Сергиевы Лавры. М., 1890. С.177.

31 Успенская церковь была поставлена в селе Кле­ментьеве на своего рода «поклонной горе», там, где пут­нику впервые открывался вид на обитель преподобного Сергия, где спешивались конные, творились поклоны, раздавалась первая милостыня. Это были лаврские пропи­леи и участие в ее постройке великого князя вполне вероятно.

32 До постройки в Троицком монастыре каменных Святых ворот с Сергиевской церковью на их месте были другие — деревянные ворота с деревянной же церковью тезоименитого ангела Дмитрия Ивановича Донского — Дмит­рия Солунского. При перестройке ворот церковь Дмитрия Солунского была сохранена и поставлена наверху ворот «против лестницы» в качестве второго придела Сергиевс­кой церкви. Ее видел Симон Азарьин. Эта церковь была разобрана «на дрова» в дни осады.

33 «Краткий летописец» составлен кем-то из власт­ных монахов Троицкого монастыря, может быть, келарем, участником всех вышеописанных церемоний, спустя некоторое время, для себя, по памяти. О ранге писца свиде­тельствует тот факт, что богослужебный сборник, на лис­тах которого делались заметки, принадлежал позднее ар­хиепископу Великого Новгорода и Пскова Серапиону Курцеву.

34 Расширяя церковь во все стороны на сажень, стро­ители увеличили физический объем Покровского собора в полтора раза. Поставленная на подклетный ярус, огромная, широко расползшаяся со своими лестницами, приделами и палатами Покровская церковь была одним из самых мо­нументальных зданий своего времени. Достаточно сказать, что еще во второй половине XVII в. власти предлагали ее в качестве образца для перестройки Успенского собора Мо­номаха в Смоленске.

35 Древние москвичи шли в монастырь с юго-запада через Клементьево и, обходя овраг и делая петлю, попада­ли в него с севера, через нынешнюю Каличью башню.

36 Известная «Ермолинская» трапезная Троице-Сергиева монастыря не имела церкви до начала XVII в. Кроме церквей Троицы и Сергия в монастыре было два придела: Похвальский в дьяконнике Троицкого собора и Ивана Предтечи в дьяконнике подколоколенной церкви.

37 Так, ничего не сообщает об освящении многочис­ленных приделов великих московских дворцовых соборов: Успенского (3 придела), Архангельского (7), Спасского на Бору (не меньше пяти), Благовещенского на Сенях (4 придела, летопись сообщает об одном) — официальное летопи­сание.

38 Кавельмахер В.В. Памятники архитектуры...

39 Постройка только одной Покровской церкви тре­бует не менее четырех лет. Кроме Покровского собора к 1513 г. были выстроены еще три церкви, три больших пала­ты и крепость. Таким образом, строительство должно было начаться около 1509 г. Но в 1508 г. завершилось строитель­ство Большого Кремлевского дворца в Москве. Ясно, что в Слободу были переброшены освободившиеся в Москве строительные кадры. Любопытна и дата возобновления итальянского строительства в столице — 1514 г. И оно тоже было, как известно, государевым.

40 Мы просмотрели описные книги монастырского приказа рубежа XVIIXVIII вв., в частности места, касаю­щиеся приписных к Троице-Сергиевой лавре монастырей (РГАДА. Ф. 237. Ед.хр. 40). Самостоятельные Троицкие и Сергиевские церкви встречены в них как порознь, так и вместе (например, в Богоявленском монастыре в Москве, в Киржацком и Стромынском монастырях трапезные церк­ви были посвящены преп. Сергию, а Троицких церквей не было вообще), Сергиевские же приделы без основной Троиц­кой церкви не встречены ни разу (например, два Сергиевс­ких придела в приписных Казанском и Алаторском монас­тырях)! (Там же. Л. 103—125 об., 128—144 об.).

41 Известен только один случай, когда трапезная цер­ковь Сергия была каменной, а холодная Троицкая — дере­вянной (в Сергиевском Свияжском монастыре XVI в.), но это объясняется вынужденной очередностью строительст­ва. Игумен торопился построить теплую каменную цер­ковь, а построить — холодную уже не успел (РГАДА. Ф.237. Ед.хр. 40. Л.153 — 191 об.).

 

 

НОВЫЕ ИССЛЕДОВАНИЯ РАСПЯТСКОЙ КОЛОКОЛЬНИ УСПЕНСКОГО МОНАСТЫРЯ В АЛЕКСАНДРОВЕ

 

Распятская колокольня Успенского монас­тыря в г. Александрове — одно из наиболее зага­дочных сооружений русской архитектуры XVI в. До того как во второй половине XVII в. коло­кольня вошла в состав основанного на развали­нах Александровой Слободы девичьего монас­тыря, она в течение более чем 150 лет играла роль архитектурной доминанты знаменитого дворцового комплекса в новом селе Алексан­дровском (давшем Слободе ее название), по древней терминологии — Государева двора. В науке существуют две противоположные точки зрения на время постройки Государева двора. По одной из них (ее разделяет большинство ис­следователей), дошедшие до нас постройки Слободы возводились в течение нескольких де­сятилетий XVI в. По другой, высказанной впер­вые нами1, комплекс в основе своей — сооруже­ние единовременное, и единственная известная дата его предполагаемого окончания — 1513 г. Согласно этой новой точке зрения, укреплен­ный комплекс Государева двора был возведен сразу после окончания Большого Кремлевского дворца в Москве итальянскими зодчими Васи­лия III и строился около пяти лет — с 1508–1509 по 1513 г. Имевший вид загородного замка, окруженный стенами и рвами Государев двор включал в себя три каменных церкви с придела­ми, смежными палатами, подклетами и погре­бами, три большие каменные палаты, вкупе с тронной, множество каменных и деревянных хозяйственного назначения клетских построек (связанных между собой деревянными перехо­дами) и обязательную в таких случаях поминальную церковь-часовню «под колоколы»2. От этой первой, относительно небольшой подколоколенной церкви берет свое начало Распятская колокольня.

Распятская колокольня (до 1710 г. церковь Алексея митрополита3) — огромный, около 50 м в высоту, восьмигранный шатровый столп с ма­ленькой церковкой-капеллой внутри и четы­рехъярусным звонничным ризалитом возле юго-западной грани. Памятник был введен в научный оборот в 80-е гг. прошлого века. О нем писали В.В. Суслов4, Ф.Ф. Горностаев5, впослед­ствии — А.И. Некрасов6, в наше время — М.А. Ильин7, М.Н. Куницын8, Г.Н. Бочаров и В.П. Выголов9 и др. Дата постройки колокольни не известна, однако все исследователи, исходя из масштаба и пропорционального строя соору­жения, уверенно относят его к опричному пе­риоду существования Слободы — ко второй пол­овине 60—70-х гг. XVI в. В 40-е гг. нашего столетия колокольню изучал в натуре и обмерял архитектор П.С. Полонский10. Посредством зондажей и контрольных промеров ему удалось вы­явить внутри гигантского столпа другое, более раннее столпообразное сооружение, по всей видимости 10-х гг. XVI в. Стало ясно, что возве­денный при Василии III храм был спустя не­сколько десятков лет обложен дополнительной кладкой и надстроен. Выдвинутая историками архитектуры умозрительная датировка получи­ла, таким образом, убедительное подтвержде­ние.

Открытие Полонского ценно, прежде всего, тем, что снимает большинство связанных с не­обычной формой памятника вопросов. Столп Распятской колокольни, будучи в церковной своей части достаточно скромным сооружени­ем, с точки зрения наружных объемов и фасад­ной декорации представляет собой колоссаль­ную архитектурную бутафорию, смысл и назна­чение которой устанавливаются с трудом. Как показали исследования11, небольшой храм октагональной конфигурации (со стороной не более 4 м) был посредством надстройки превращен в основание огромной, пустой, увенчанной глу­хим шпилеобразным шатром12 часобитни. Ста­рое здание оказалось при этом увеличенным в высоту в 2,5 раза! Для придания надстроенному столпу устойчивости его первоначальный объ­ем был со всех сторон обложен гипертрофиро­ванной высоты двухъярусными папертями, призванными играть в новой постройке роль контрфорсов. Пропорции папертей совершен­но ирреальны: огромные, лишенные внутрен­него обхода пилоны условного «подклетного» яруса относятся к ярусу «ходовому», как 3:1. Па­перти накрыты короткой полицей и увенчаны тремя отступающими рядами кокошников облегченной конструкции. Из кипы кокошников вырастает шатровый восьмерик со звонами. В нем, согласно поздним источникам13, помещал­ся деревянный чулан с часовым механизмом. Собственно церковный объем древнего октагона (при реконструкции здания он был несколь­ко понижен) совпадает по высоте с «подклетным» ярусом обстройки, полностью в нее упря­тан. Второй же ярус, играющий в храмах роль церковных папертей, в действительности «ни­куда» не ведет: через него попадали в пустой стакан часобитни к началу гиревого деревянно­го короба и деревянной же лестницы наверх к часовому чулану. Вся эта могучая, широко заду­манная, устремленная ввысь архитектура, с точ­ки зрения основной церковной функции зда­ния, совершенно алогична и колокольней, в строгом смысле слова, не является: в звонах под шатром нет приспособлений для крепления колоколов. Последнее означает, что основные благовестные большие и средние церковные ко­локола, за исключением часового с перечастны­ми, здесь не стояли. Перед нами — увенчанная шатровым чуланом городская башня-кампанила для больших башенных часов с церковью в нижнем ярусе, а отнюдь не церковь «под колоколы», поскольку последние в древности было принято завершать церковными главами «на толстой шее» (барабане) — знаком церкви. Единственным отличием Александровской ча­собитни от других известных русских шатровых часовых башен XVI—первой четверти XVII в. остается ее восьмигранная форма, однако, бла­годаря исследованию Полонского, ясно, что форма эта навязана зодчему логикой перестрой­ки старого здания и воспроизводит в первую очередь его конфигурацию.

Однако поскольку перед нами все же цер­ковь «под колоколы» (а это значение за Распятской колокольней при всех условиях сохраняет­ся), то остается вопрос, где в ней могли нахо­диться собственно церковные, прежде всего большие благовестные колокола? На первый взгляд, на звонничном ризалите. Однако осмотр последнего убеждает нас, что и эта часть коло­кольни удовлетворяет указанным требованиям лишь частично. В звонах ризалита, как в звонах восьмерика под шатром, никаких приспособле­нии для крепления колоколов нет (за исключе­нием, разумеется, обычных проемных связей), тем более для крепления целого их собрания. Перед нами типичный для русской архитектуры второй половины XVI–первой половины XVII в. колоколоприемник для большого благовестного колокола в виде перекрытой вспарушенным крестовым сводом ажурной палатки с открыты­ми до полу звонами церковной главой и кров­лей из одного ряда кокошников. Такие палатки, или «места для колоколов» по древней терми­нологии, предназначались для установки в каж­дой из них в середине на деревянных станах од­ного единственного очепного благовестника из числа самых тяжелых на колокольне14. Таких колоколов на больших благоустроенных коло­кольнях бывало три как минимум. У нас же па­латка одна. Где в таком случае могли находить­ся остальные?

В свое время этот вопрос поставлен не был. Интересы первого исследователя памятника П.С.Полонского были направлены на другое. Обнаружив внутри Распятской колокольни не­известную науке более раннюю постройку, он был целиком захвачен открывшейся перед ним перспективой. Отныне все внимание исследо­вателя будет приковано не столько к Распятс­кой колокольне как таковой, сколько к загадоч­ному столпообразному сооружению внутри ее кладок. Остроумно и экономно зондируя зда­ние, Полонский довольно скоро выявил основ­ные членения столпа и обосновал общий при­нцип его реконструкции. Оказалось, что цер­ковь Алексея митрополита сохранилась внутри Распятской колокольни почти в нетронутом виде (разобран был только ее купол). Однако вскоре на пути исследователя встали значитель­ные трудности. Первая столпообразная церковь Слободы оказалась небольшим, сложенным из кирпича и белого камня, октагональным в ос­нове своей сооружением. Ее внутренний «впи­санный» план представляет собой октафолий из восьми обращенных внутрь небольших прямоу­гольных притворов. Притворы устроены очень низкими и составляют первый, открытый в цер­ковь «цокольный» ярус храма15. Его второй ярус образует высокий, стройный, переходящий в восьмигранный барабан столп, окруженный снаружи по фасаду тонкой и изящной галереей-лоджией в виде аркады на белокаменных стол­бах неизвестного назначения16. Однако идеаль­ный центричный план зданий оказался по ка­ким-то причинам нарушенным самими строи­телями. Исследуя памятник, Полонский заме­тил, что западная грань цокольного яруса вмес­то того чтобы повернуть на юго-восток, как это должно было быть при последовательно октагональной форме, продолжается дальше на юг (как далеко — из-за сплошной обкладки Полон­скому установить не удалось). Аналогичным об­разом меняет свое направление и галерея-лод­жия. Под тою же уходящей на юг западной гранью, во втором ярусе Полонский нашел до­полнительный девятый столб и как бы начало какого-то сводчатого помещения (в действи­тельности перекрытую парусным сводом, изящ­но отделанную паперть треугольной конфигу­рации). Не зная, как объяснить эту аномалию, исследователь решил, что в его руках находится ключ к известной гравюре из книги датского посла Я. Ульфельдта, посетившего Слободу в 1578 г.

На гравюре с видом Слободы на месте зна­комой нам Распятской колокольни изображено фантастического вида подколоколенное соору­жение из двух башен с подвешенными между ними колоколами. Выявленное им внутри Распятской колокольни древнее столпообразное сооружение Полонский счел первой из этих башен, продолжающуюся на западную грань с де­вятым столбом — началом когда-то соединяв­шей башни многопролетной звонницы на вы­соком подиуме (именно так расшифровал Полонский мотив висящих между башнями коло­колов). Если же предпринять исследования к югу от Распятской колокольни, — рассуждал ис­следователь, — то в земле должны встретиться остатки второй башни, во всем подобной пер­вой. Гипотеза Полонского получила широкую известность и нашла отражение во множестве посвященных Александровой Слободе статей и книг. Современные исследователи используют любую возможность для проведения археологи­ческих разведок у стен Распятской колокольни в надежде обнаружить остатки второго столпа. Однако никаких следов или фундаментов в этом месте или поблизости по сей день так и не обнаружено17.

В 80-е годы нам удалось продолжить иссле­дования Полонского и установить, как в дей­ствительности заканчивалось на юге первое подколоколенное сооружение Слободы. Пол­онский не обратил внимания на остатки винто­вой лестницы в первом ярусе столпа 10-х гг. XVI в., которая выводила на узкий обходной ярус галереи как раз в том месте, где Полонским была отмечена аномалия в плане. Эта необ­ходимая для доступа на лоджию внутристенная лестница была устроена не в теле церковного столпа, а в специальном, облицованном с од­ной, западной, стороны белым камнем угловом выступе, резко нарушившем идеальную конфи­гурацию здания. Задуманный в виде октагона, столп Алексея митрополита получил, однако, уже в первом ярусе неравностороннюю гептагональную форму. Аналогичным образом была спроектирована и аркада лоджии во втором яру­се, образовавшая над выходом винтовой лес­тницы вышеописанную треугольную в плане сень, или паперть. До перестройки храма пос­ледняя могла венчаться особой пирамидальной кровлей18. Таким образом, проблема облика первого подколоколенного сооружения Слобо­ды оказалась на этот раз в его церковной части решенной. Однако загадка изображенного на гравюре Ульфелъдта здания осталась: что Ульфельдт хотел сказать своим рисунком? Какие связанные с подколоколенным сооружением реалии могли быть им трансформированы столь невероятным образом?

Чтобы ответить на этот вопрос, необходи­мо убедиться, какая их двух церквей Алексея митрополита послужила Ульфельдту предметом изображения — первая или вторая? Согласно свидетельствам иностранцев строительство в Слободе при Грозном развернулось сразу после новгородского похода, т.е. после 1570 г.19. Именно в это время, сообщают Таубе и Крузе, царем были «построены» две церкви, причем «с колоколами»20. Ульфельдт же побывал в Слобо­де в 1578 г. — через восемь лет после указанных событий и за три года до того, как царь оконча­тельно оставил Слободу, когда перестройка, а не «постройка», как полагали Таубе и Крузе, не­которых слободских зданий в основном должна была уже завершиться21. Из сказанного следует, что на гравюре Ульфельдта изображена все-таки существующая Распятская колокольня, а это значит, что объяснение странному изображе­нию следует искать, прежде всего, в особенности ее формы.

На первый взгляд, трудно найти что-либо общее между огромным шатровым столпом Распятской колокольни и фантастическим двухбашенным сооружением на гравюре, однако при внимательном знакомстве с памятником общее находится. Это общее — способ помещения в ней колоколов. Известно, что после завершения новгородского похода, к моменту предполагае­мой перестройки церкви «под колоколы», на Государевом дворе скопилось самое значитель­ное после Ивановских колоколен в Москве со­брание больших благовестных колоколов. Это были военные трофеи царя, разграбившего два великих русских города — Новгород и Псков. Из источников известно, что ограблены опричным войском были не только соборные звонницы Святой Троицы и Софийского архиерейского дома, но и многие городские и загородные мо­настыри, а также Тверь и Торжок22. Самым замечательным трофеем царя стал знаменитый 500-пудовый благовестник архиепископа Пиме­на, вывезенный согласно III Новгородской ле­тописи в Слободу23. Вся эта колокольная грома­да, пожертвованная царем, как было принято, соборной церкви Покрова и размещенная по­началу на временных деревянных опорах возле подколоколенной церкви, требовала более про­думанного и упорядоченного размещения, во-первых, на каменных опорах и, во-вторых, под церковной крышей. Последнее обстоятельство и стало основной причиной реконструкции ста­рой церкви «под колоколы», уже не способной ни передать своими архитектурными формами величия исторического момента, ни вместить всю эту тяжесть.

Однако, поскольку осмотр звонов под шат­ром и в палатке возведенной по этому случаю колоссальной постройки не дал результатов, мы вправе сделать вывод, что упомянутые колокола непосредственно на Распятской колокольне все-таки не висели, а размещались на каком-то приспособлении близ нее. А это значит, что Распятская колокольня на раннем этапе своей истории была более сложным сооружением, чем это представляется нам сегодня. Действи­тельно, на западном фасаде колокольни в месте стыка шатрового столпа и юго-западного риза­лита и сегодня можно видеть еще один обра­щенный строго на запад узкий, изящных про­порций ризалит с двумя обрубленными связями над карнизом, служивший когда-то началом примыкавшего к колокольне с запада архитектурного объема. Судя по пропорциям, этот ут­раченный в монастырский период архитектур­ный объем был так называемой «отставной звонницей на столбах» (по принятой в XVII в. терминологии), и в ней-то, видимо, и висели как старые слободские, так и вновь свезенные в Слободу колокола. Столь сложная конфигура­ция Распятской колокольни (столп в соедине­нии со звонницей) не должна вызывать удивле­ния. Ведь ни арки старой церкви Алексея мит­рополита, ни звоны возведенного над нею шат­рового столпа, даже если бы мы вопреки воле строителей захотели использовать их для этой цели, были не в состоянии принять ни главный новгородский трофей — Пименовский колокол (имевший около 2,5 м в поперечнике), ни боль­шинство троицких и софийских благовестных колоколов, как из-за превосходящих эти звоны размеров, так и из-за самого из количества.

Известно также, что до второй половины XVII в. большие благовестные колокола внутрь колоколен под шатры не ставились. Что же ка­сается палаток для колоколов, то первые опыты их устройства в каменной архитектуре прихо­дятся на вторую половину XVI в. Во всяком слу­чае, наша палатка из числа дошедших до нас самая ранняя; и она — единственная на коло­кольне. В то же время, каковы бы ни были раз­меры колокола, принятая на Руси технология звона «с земли» требовала, чтобы колокол сто­ял, по возможности, в арочном пролете, на внешней стороне колокольни. Таким образом, включение специального звонничного соору­жения в объем Александровского подколоколенного столпа было предрешено как полити­ческими задачами опричного правительства, так и самой технологией церковного звона.

Что представляла собой утраченная звон­ница Распятской колокольни в архитектурном отношении, каковы были ее габариты, когда примерно она могла быть разобрана?

Подобно другим крупнейшим звонницам того времени, звонница Распятской колоколь­ни была, вероятнее всего, трехпролетным четырехстолпным сооружением24. Ее четвертый по­лустолп сохранился. Это вышеупомянутый звонничный ризалит с внутренней лестницей на колокольню. В отличие от многошатровых звонниц второй половины XVI в., покрыта она была черепичной кровлей на два ската. Высота пролета звонницы та же, что у аркады коло­кольни (так называемый «подклетный» ярус ложных папертей-контрфорсов) — 12,5 м. В первом от стены пролете колокола, как показы­вает архитектура ризалита, не висели. Он был оставлен пустым из-за опасения разрушить тон­кую стенку ризалита (за нею лестничная клет­ка) при качании тяжелых колоколов, а может быть, и для обеспечения обхода церкви при крестных ходах. Во втором, самом широком пролете (его теоретический размер нам извес­тен: он должен был несколько превышать попе­речник Пименовского колокола) и в следующем, более узком, висели, или «стояли», самые большие благовестные колокола, трофеи злопо­лучного похода, как было принято, один над другим. В основном пролете — 500-пудовый Пименовский, праздничный, под ним — сред­ние «красные» из числа софийских или троиц­ких колоколов, рядом — будничный и зазвонные (или наоборот, воскресный и зазвонные, последнее зависит от того, какие службы при Покровском соборе выполнял большой коло­кол в звонничном ризалите, см. примеч.14). Подобно звонницам годуновского времени, трехпролетная звонница Распятской колокольни имела, по-видимому, так называемый «выде­ленный центр», т.е. ее центральный пролет был шире боковых. Таким нам видится ее гипотети­ческое устройство. Благодаря сохранности вы­ступающего из тела колокольни ризалита, архи­тектурная обработка звонницы предельно ясна: ее арки лежали на трехобломных капителях, столбы были обработаны узкими филенками с закрестьями, а цоколь под столбами повторял цоколь основного объема.

Разобрана звонница Распятской колоколь­ни была в монастырский период, где-то на ру­беже XVIIXVIII вв. Дата ее разборки не уста­новлена26. В процессе разборки все колокола с нее были сняты и впервые в истории здания подняты под шатер, в арки звонов. Поднят и поставлен внутрь под шатер был и 500-пудовый Пименовский колокол или его заместитель, поскольку Пименовский колокол уже в 1695 г. упоминается среди колоколов Ивана Великого в Москве27. Для того чтобы втащить этого ги­ганта на колокольню, властям пришлось расте­сать и вновь сложить ее восточный арочный пролет. Памятником этих событий остаются де­ревянные станы с остатками очепного устрой­ства, сохранившиеся внутри под шатром до са­мого последнего времени28.

В истории русской архитектуры XVI в. Распятская колокольня занимает выдающееся мес­то. Во-первых, это крупнейшее на Руси после Ивана Великого подколоколенное сооружение. Во-вторых, это самая ранняя из дошедших до нас городских шатровых часобитен — предшес­твенница часобитни Спасской башни Москов­ского Кремля, а ее шатер — самый ранний из известных нам утилитарных (не церковных) шатров вообще. И, наконец, Распятская коло­кольня — самое сложное (точнее даже сказать, гибридное) церковное здание XVI в., состоящее из трех самостоятельных, разного назначения и разного архитектурного облика объемов, напо­минающее известные подколоколенные комплексы Соборной площади Кремля, Суздаль­ского Спасо-Евфимьевского, Соловецкого и Троице-Сергиева монастырей29. Однако в отли­чие от последних, «исторически» сложившихся зданий, Распятская колокольня построена по единому плану и лучше всего говорит о труд­ностях, переживаемых русским архитектурным творчеством в связи с успехами колокололитейного дела на Руси и с усложнением выполняемых колоколами функций. Многократное уве­личение веса и размеров колоколов вызвало кризис в строительстве столпообразных церк­вей под колоколы, «расщепило» их некогда еди­ный образ и вывело на передний план часовую шатровую башню, чем, в конце концов, и подготовило почву для появления на Руси шатровых колоколен.

Теперь, когда облик Расистской колоколь­ни нам стал в общих чертах ясен, вернемся к вопросу о первоначальных формах старой церк­ви Алексея митрополита и к ее конфигурации в целом. Основная идея реконструкции древнего объема памятника принадлежит П.С.Полон­скому (за исключением трактовки углового ри­залита с винтовой лестницей внутри и такой за­ведомо спорной вещи, как купол здания). Ему же принадлежит идея размещения колоколов указанной церкви на приложенной к основно­му объему звоннице, с чем мы поначалу, на ран­нем этапе наших исследований, не согласи­лись30. Источником для гипотезы Полонского послужила гравюра Ульфельдта, которую он безоговорочно связывал с первой, а не второй церковью «под колоколы». Правда, в отличие от Ульфельдта, у которого ясно показано, что древнее подколоколенное сооружение было ориентировано по линии запад-восток (т.е. об­ращено своими арками к собору), Полонский поставил свою гипотетическую звонницу по на­правлению север – юг. К этому неправомерному выводу Полонского привела принятая им на веру идея «второй церковной башни». (Последняя, при таком рассуждении, должна была находить­ся в равном положении с церковью Алексея митрополита, быть обращенной алтарем к вос­току, а не стоять «в затылок» другому сооруже­нию и т.д.) Раскрыв вторично один из зондажей Полонского и получив ясное свидетельство ар­хитектурной законченности лестничного риза­лита со стороны южного фасада здания, мы пришли в свою очередь к излишне поспешному выводу, что угловой юго-западный ризалит при церкви существовал как бы автономно, а не слу­жил началом какой-то другой формы (что было в высшей степени нелогично) и что у церкви, таким образом, вообще могло не быть звонни­цы. Этот ошибочный вывод нашел отражение в опубликованной нами в 1993 г. реконструкции древнего памятника31. Исходя из собственной ложной посылки, мы, в отличие от Полонского (а также Бочарова и Выголова), предположили, что колокола церкви Алексея митрополита раз­мещались между столбами окружавшей столп аркады (причем только со стороны, обращен­ной к собору, поскольку все доступные в тот момент изучению столбы были скреплены меж­ду собой по-итальянски двумя поясами кованых проемных связей). Серьезным недостатком предложенной нами тогда схемы была незначи­тельная конструктивная глубина галереи-лод­жии, что не давало шансов поставить в столбы и приводить при этом в движение колокола боль­ше средних размеров. Действительно, продолженные нами вскоре исследования показали, что связи в два пояса скрепляют между собой пилоны-столбы по всему периметру церкви. Та­ким образом, вопрос о размещении колоколов «в теле церкви» отпал сам собой, и мы вновь были вынуждены обратиться к идее Полонско­го. При новом обследовании памятника вопрос этот удалось, наконец, решить. Полонский (а с ним Бочаров и Выголов) были правы: колокола первой церкви Алексея митрополита стояли не в теле столпа, а на звоннице, но шла она не на юг от ризалита, а, как и сменившая ее большая звонница, на запад, целиком ее, т.о. предваряя. В свое время мы не обратили должного внимания на странную конструкцию внутри лестничного ризалита Распятской колокольни. Речь идет о расположенном направо от запад­ного входа в церковь своеобразном «тамбуре» — в виде высокого, перекрытого белокамен­ным арочным сводом (со щелыгою в направлении север – юг) прямоугольного поме­щения. Из этого, некогда открытого в сторону собора «тамбура» было заново пробита дверь на перестроенную из старой винтовой новую мно­гомаршевую лестницу на колокольню.

Стена налево при входе в тамбур (в ней пробит новый дверной проем) суть облицован­ная белым камнем стена углового ризалита пер­вой церкви. Стена при входе направо, обрабо­танная внутри и снаружи филенками, — кир­пичная наружная стена ризалита Распятской колокольни. Белокаменная арка, переброшенная от стены белокаменной на стену кирпич­ную, в здании, построенном почти исключи­тельно из кирпича, представляла собой не со­всем понятное явление, почему мы и посчитали ее в свое время одним из результатов вторич­ности самой постройки. Особенно нас шокиро­вал тот факт, что пята белокаменного свода была вложена в фуст западного белокаменного столба лоджии прямо над его базою (последняя была при этом оставлена нестесанной!). Поэто­му вся конструкция показалась нам при первом знакомстве с памятником сплошным нарушением архитектурной логики. Сегодня при пов­торном обследовании мы убедились в подлин­ности и изначальности этого узла. Белокамен­ный свод при ближайшем рассмотрении оказал­ся некогда открытой аркой, вложенной в стол­бы самими строителями, а обработанная (как выяснилось, со всех четырех сторон) филенка­ми и замурованная в стену нового большого ри­залита западная стена — древним звонничным пилоном! И арка, и пилон суть остатки перво­начальной звонницы Алексеевской церкви. Пи­лон не только сохранил в новой обкладке все свои четыре фасада и прекрасный белокамен­ный цоколь, но и большой фрагмент капители — правда, уже без карниза. Западный фасад пи­лона и сегодня прекрасно читается снаружи. Членения его почти целиком сохранившегося антаблемента (снизу это: «полка», валик и шесть рядов кирпичной кладки; под полкой в крещатых углах пилона впервые описанные А.И. Некрасовым знаменитые александровские «клинышки») суть слегка адаптированные чле­нения большеголовых капителей столбов октагона. Они «переходят» на звонницу со столов аркады. Антаблемент представляет собой пара­петную стенку, над аркой сохранились остатки древнего чердака. Чердачное помещение, не­когда перекрытое неизвестной нам кровлей, ве­роятнее всего не использовалось. Изнутри чер­дака белокаменные столбы аркады не обработа­ны. На капители сохранившегося пилона не­когда стояла первая арка многопролетной звон­ницы, очевидно, той же ширины, что и арки об­ходящей столп аркады и т.д.

Таким образом, реконструированная нами выше звонница Распятской колокольни архи­тектурно полностью повторяла звонницу пер­вой подколоколенной церкви и даже включала в свою конструкцию ее пилоны. Сегодня, когда мы узнали ширину длинного звонничного рва, равного по ширине сохранившемуся древнему пилону (3 м), допустимо думать, что старые пи­лоны были в процессе перестройки всего лишь обложены новой кладкой и надстроены в высо­ту (а может быть, даже только надстроены?). Сколько пилонов и пролетов было у звонницы, узнать можно будет только после проведения дополнительных раскопок уже в непосред­ственной близости к зданию Распятской колокольни.

Отличие первой звонницы церкви Алексея митрополита от звонницы Распятской колокольни заключалось в том, что ее объем над описанной соединительной аркой был зритель­но разъединен с объемом церковного столпа (это хорошо видно при осмотре чердака над этой аркой). Последнее означает, что эта звон­ница могла иметь отдельную от церкви, двух- или трехшатровую кровлю в зависимости от ко­личества ее пролетов.

К сказанному следует добавить, что теперь, когда угловой ризалит церкви Алексея митро­полита получил, наконец, логическое объясне­ние, встает вопрос о его ритуальном «назначе­нии». Если колокола, как мы убедились, стояли на звоннице, для чего были нужны винтовая лестница, узкий и неудобный круговой обход вокруг столпа и т.д.? Для развески зазвонных колоколов и звона в них? Едва ли. Остается предположить, что обход имел сакральное зна­чение, как в древних памятниках средневековой Европы и Востока. С особым чувством отмеча­ем, что таинственная обходная галерея церкви Алексея митрополита была повторена в 3-м яру­се центрального столпа Покровского собора на Рву в Москве и нигде больше в этом столетии.

И, наконец, весьма вероятно и даже очень на то похоже, что на гравюре Ульфельдта изо­бражена, как и думал Полонский, первая звон­ница. О существовании второй Полонский, как мы помним, не догадывался.

В заключение несколько слов о том, как мы реконструируем сам церковный объем пер­вой церкви Алексея митрополита. Наша идея состоит в следующем: существующая Распятская колокольня каким-то образом повторяет старую церковь, ее план, основные объемы, воспроизводит в ином уже масштабе и обнов­ленной трактовке ее архитектуру. Так, октагональная форма основного объема Распятской колокольни повторяет октагональную форму церкви-предшественницы; звонничный риза­лит возле юго-западного угла воспроизводит, на свой лад, угловой выступ с винтовой лестницей, находящейся в первой церкви почти на том же месте: крупные, поярусно расположенные ко­кошники Распятской колокольни повторяют столь же крупные кокошники церкви Алексея митрополита (причем наверняка с аналогичными круглыми окнами по первому ярусу); звон­ница на столпах Распятской колокольни погло­тила аналогичную звонницу первой церкви и т.д., — и только проецировать шатер этого ги­ганта на гипотетический шатер церкви Алексея 1513 г. мы, разумеется, не решаемся, предпо­читая ему недавно включенный в круг памят­ников архитектуры начала XVI в., слегка вытя­нутый барочный купол церкви Петра митропо­лита Высокопетровского монастыря в Москве 1514–1517 гг.

Загадку утраченного купола первой стол­пообразной церкви безуспешно пытался разга­дать П.С.Полонский. В поисках ответа им были перепробованы самые различные варианты, вплоть до кавказской конусообразной кровли. Пытался он воспроизвести в своих эскизах и завершение глав церкви Ивана Предтечи в Дьяко­ве, справедливо относя эти памятники к единой линии развития. Данная проблема имеет два ас­пекта. В том, что огромный (около 6 м) барабан Алексеевской церкви перекрывал, вероятнее всего, восьмигранный купол (может быть, пере­ходящий в сферический), сомнений как будто нет. Совершенно таинственным остается во­прос о его так называемом «завершении» и окончательной отделке, о его второй оболочке (если таковая, разумеется, была) и в итоге — о силуэте. Вопрос этот приходится решать сегод­ня в чисто теоретическом плане. Церковь Алек­сея митрополита — типичная купольная цер­ковь христианского мира, как Запада, так и Вос­тока, памятник высотно-центричной компози­ции с ярко выраженной поминально-литурги­ческой функцией и отчетливой семантикой32. Главным знаком в системе запечатленных этим памятником идей, их «говорящим символом» был купол. На русской почве встречаются три варианта архитектурно оформленных куполов33. В соответствии с этой градацией купол церкви Алексея митрополита был или «плоским» гри­бовидным, обложенным черепицей прямо по своду, или надстроенным дополнительным ма­лым барабаном с главой, или же значительно приподнятым за счет обкладок, как вышеупо­мянутый купол Высокопетровского монастыря. Мы останавливаем свой выбор на огромном приподнятом куполе церкви Петра митро­полита прежде всего потому, что церковь Алексея митрополита составляет ей во всех отноше­ниях пару, начиная с посвящения и кончая да­тировкой, что строил эти церкви по единому плану или программе (весьма вероятно, по обе­ту) один и тот же ктитор, вкладывая в это строи­тельство (что совершенно очевидно, поскольку обе церкви построены столпообразными) один и тот же смысл34. Мы останавливаем свой выбор на этом куполе еще и потому, что склонны понимать заключенную в понятии «купольная церковь» метафору буквально. Если бы церковь строилась с традиционными для подколоколенных церквей звонами вверху на скуфье купола (как будут строиться позднее, в конце XVII—начале XVIII в. октафолийные церкви мос­ковской знати), вопроса бы не было, и мы бы завершили силуэт церкви небольшим барабаном с главой. Поскольку же звоны устроены за­ведомо «в столбах», а не на сводах, мы вправе предположить, что строители имели целью ос­вободить и пластически выявить в полную мощь сам купол. С некоторым «безобразием» этой малопривычной барочной формы нас до­лжна примирить его недавно восстановленная в правах подлинность35.

Само собой разумейся, что вопрос о фор­ме несохранившегося купола первой столпооб­разной церкви Александровой слободы остает­ся открытым.

1991–1994гг.

 

Примечания

 

1 Кавельмахер В.В. Памятники архитектуры древней Александровой слободы // Информационный курьер Мос­ковской организации Союза архитекторов РФ. № 7. 1991. С.17-19.

2 О назначении церквей «под колоколы» см.: Кавель­махер В.В. Способы колокольного звона и древнерусские колокольни // Колокола. История и современность. М., 1985. С.39—78; Кавельмахер В.В. Большие благовестники Москвы XVI — первой половины XVII в.// Колокола. Исто­рия и современность. М., 1993, вып. 2. С.75–118.

3 Самое раннее упоминание Распятской церкви – март 1710 г. В «Историческом и археологическом описании первоклассного Успенского монастыря в городе Алексан­дрове» (архимандрит Леонид) (СПб., 1884, С. 100) в описи церковных сосудов встречаем: «Подсвечник серебряный вызолоченный с вырезанной надписью: «1710 года в марте дано от благородной и великой княжны Марии Алексеев­ны в церковь Распятию Господню в Успенский девичий мо­настырь, что в Слободе Александровой». О том, что у Рас­пятской колокольни в древности было другое посвящение, первым догадался П.С.Полонский (См.: Полонский П.С. Рецензия на рукопись проф. А.И.Некрасова «Памятники Александровой Слободы» // Архив Александровского музея-заповедника. М., 1948. С. 30), за ним — А.И.Некрасов (Памятники Александровой Слободы, их состояние и зна­чение. Александров, 1948. С.191. (См.: ЦГАЛИ. Ф.2039. Оп.1 Ед. хр. 17.). Исследователи (весьма вероятно, первым был все-таки Некрасов, установить это сейчас уже невоз­можно) обратили внимание, что в писцовых книгах начала XVII в. Распятская церковь не упоминается, но фигурирует некая церковь Алексея митрополита, и сделали правиль­ные выводы. Недавно нами был обнаружен прямой доку­мент, подтверждающий факт переосвящения храма. В че­лобитной игуменьи Макрины о перенесении престола находящейся вблизи Слободы Крестовоздвиженской церкви в Успенский монастырь, датированной августом 1707 г., го­ворится: «... а у нас в монастыре церковь под колокольнею во имя иже во святых отца нашего Алексея митрополита каменная, службы в ней нет из давних лет» (см.: ЦГАДА. Ф.235. Оп. 1. Ед. хр. 6447. Л. 1-1 об.). Таким образом, если не считать Некрасова и Полонского, никому из наших предшественников первоначальное посвящение подколоколенной церкви известно не было. Тем не менее, мы в сво­ем изложении будем, по мере необходимости, пользовать­ся правильным посвящением, не оговаривая это в каждом отдельном случае.

4 Суслов В.В. Памятники древней) русского зодчест­ва. СПб., 1897. Вып.1У.

5  ИРИ. М., 1909. Т.2. С.73, примеч. 2. С. 84, 85.

6 Некрасов А.И. Древние подмосковные. Александро­ва Слобода. Коломенское. Измайлово. М., 1923; он же. Проблема происхождения древнерусских столпообразных храмов // Труды кабинета истории материальной культуры МГУ. 1930. Вып. V; он же. «Памятники Александровой слободы, их состояние и значение». ЦГАЛИ. Ф.2039 Оп 1 Ед.хр. 17. Л. 126-191.

7 Ильин М.А. Путь на Ростов Великий.М., 1973. С. 101 и далее.

8 Куницын М.Н. Александрова Слобода. Ярославль, 1968. С. 36-40.

9 Бочаров Г.Н., Выголов В.П. Александрова Слобода. М., 1970. С. 22-24.

10 Полонский П.С. Архитектурные памятники Алек­сандровой Слободы // Архив Александровского музея-за­поведника (не опубл.).

11 Полонским раскрыта в общих чертах строительная история памятника, все выводы относительно назначения отдельных его частей и его общая интерпретация — наши. Мы представляем выполненные разными авторами иссле­довательские этапы в виде общего теоретического итога ради простоты и удобства.

12 Существующие в шатре Распятской колокольни восемь слухов пробиты на рубеже ХVII–ХVIII вв. при пре­вращении шатрового восьмерика в звонницу. На эту деталь впервые обратил наше внимание Н.В.Сибиряков. В четырех слухах видны элементы заложенной в шатер при его возведении кованой арматуры. До переделки шатер был за­шит снизу деревянным потолком.

13 Леонид, архимандрит. Указ.соч. С. 82; Суслов В.В. Указ.соч.

14 На то, что перед нами классическое «место для ко­локола» указывает изначальное отсутствие в основании звонов каменных парапетов (ныне существующие принад­лежат одному из поздних ремонтов). И пилоны палатки, и державшие колокол дубовые станы стояли на открытом полу на виду у всего города. В такие донизу открытые зво­ны можно было звонить, раскачивая колокол, как было принято, с земли. Однако, в данном конкретном случае та­кому приему звона должны были мешать низко положен­ные металлические связи, так что, вероятнее всего, звона­ри Распятской колокольни приводили колокол в движе­ние, стоя рядом с ним.

Пользуясь колокололитейными таблицами, можно довольно точно определить размеры и вес колокола, для которого этот колоколоприемник был построен. Расстоя­ние между связью и полом палатки (меньше 2 м) показыва­ет, что в нее мог быть поднят и поставлен колокол чуть меньше сажени высотой, т.е. около 250 пудов весом. Пос­леднее позволяет сделать некоторые выводы о самом коло­коле. Судя по построенному для него почетному вместили­щу, это была местная реликвия — большой именной благовестный колокол великого князя. (На вклад великого кня­зя, а не царя, указывает, с нашей точки зрения, его недо­статочно большой вес. Начиная с 1550 г. царь делает вкла­ды в свои соборные церкви колоколами не менее чем в 500 пудов весом, тогда как для эпохи Василия Ш этот вес огро­мен). Такой колокол, причем слободского происхождения, нам известен. Он и сегодня стоит на юго-восточном звоне валового яруса Ивана Великого и известен под именем «Старый слобоцкой». Колокол этот дошел до нас в пере­ливке 1641 г. На самом колоколе его новый вес не простав­лен (при переливках колокола всегда прибавляли в весе), но в дошедшей до нас описи Ивановских колоколов 1695 г. он указан: «309 пуд 20 гривенок» (см.: Ведомость о колоко­лах на Ивановской колокольне в Москве 1749 г. РГДДА. Ф.18. Ед.хр. 145. Л. 9 об.). Узнать вес колокола со столь высокой точностью абсолютно невозможно, поэтому, ве­роятнее всего, это был извлеченный из дел Пушкарского приказа вес положенного в печь металла и, может быть, даже без вычета на угар. В любом случае разница в весе в 50 пудов на итоговом размере колокола подобных кондиций сказывалась очень слабо, так что его поперечник, а стало быть, и высота остаются чуть больше — чуть меньше саже­ни, т.е. вполне вероятно, что это — тот самый колокол.

Факт переливки старого благовестника Василия III не следует принимать за попытку первых Романовых ожи­вить Слободу, напротив, его новое, явно московское, про­звище свидетельствует, что колокол был привезен в Моск­ву задолго до 1641 г., вероятнее всего еще при Иване Гроз­ном в конце опричнины.

Несмотря на почет, ему оказанный (отдельный колоколоприемник), выполнявшиеся Старым слободским ко­локолом функции не совсем ясны. Ни праздничным, ни воскресным колоколом он, скорее всего, уже не был. С по­явлением на колокольнях новых более тяжелых колоколов (об этом ниже) старые благовестники от праздничных служб отставлялись и им передавались менее важные служ­бы. Думаем, что в новой ситуации, после постройки Распятской колокольни, Старый слободской мог играть в Сло­боде роль воскресного.

15 Пять из восьми притворов устроены функциональ­ными: восточный играет роль церковной апсиды, северо-­восточный — апсиды жертвенника, западный, северный и южный имеют форму глубоких дверных распалубок, их бо­ковые стенки выложены наподобие откосов. Шестая — юго-западная — ниша сделана неглубокой: за нею находилась внутристенная винтовая лестница на обходную галерею. И только юго-восточная и северо-западная ниши могут счи­таться обычными притворами. В юго-восточной, восточ­ной, северо-восточной и северо-западной нишах устроены окна в прямоугольных наличниках с толстыми прутовыми решетками и арочными перемычками (переделаны в нача­ле XVIII в.) того же типа, что и окно Никольского придела Покровского собора. Снаружи сохранились две крашеные деревянные ставни, вероятно начала XVIII в.

16 В том, что первая церковь Алексея митрополита (как и сменившая ее Распятская колокольня) суть церковь «под колоколы», априори были согласны все исследовате­ли. Однако прямых доказательств этому до последнего мо­мента получить не удавалось. При первой публикации этой статьи (см.: Кавельмахер В.В. Новые исследования Распятской колокольни Успенского монастыря в Александрове // Реставрация и архитектурная археология. Новые материа­лы и исследования. М., 1991) нами было высказано предположение о размещении колоколов между столбами или пилонами октагональной части памятника. П.С.Полон­ский, Г.Н.Бочаров В.П. Выголов допускали существование при первой подколоколенной церкви звонницы (и оказа­лись правы).

Тем не менее обходящая церковный столп галерея-лоджия представляется с точки зрения идеи помещения в ней колоколов местом символически оправданным, даже идеальным, но крайне неудобным из-за недостатков ее конструкции. Название «галерея» весьма условно. Для того чтобы иметь право так называться, она слишком узка. В действительности это соединенная между собой тесными 60-сантиметровыми проходами вереница разделенных уг­ловыми столбами ниш, или «впадин», двухаршинной глу­бины. (Эти впадины мы и сейчас рассматриваем как ниши с боковыми слухами-проходами.) Высказывая свое пред­положение, мы допускали, что колокола в этих «нишах» стояли не на капителях, а по-итальянски, на железных ра­мах в средней части (посредине) столбов. Однако при пов­торном обследовании памятника в 1993 г. мы обнаружили как раз в этом месте дополнительный мощный пояс связей (помимо обычного в таких случаях пояса над капителями, в пятах арок). Это обескураживающее открытие заставило нас вернуться к гипотезе Полонского — Бочарова — Выголова и найти, в конце концов, звонницу (см. ниже). Мы утешаем себя только тем, что найденная звонница является производной от арок лоджии, служит им продолжением и архитектурно их повторяет.

Нетрудно заметить, что в данном случае вопрос о на­значении галереи с винтовой лестницей на нее становится открытым. Можно только предполагать, что ответ на него лежит в области обрядовой символики, в области древних верований и обычаев. Внутристенные (часто скрытые) об­ходы встречаются в культовых заупокойных памятниках в архитектуре разных народов.

17 Глазов В.П. Отчет об археологических раскопках на территории Успенского монастыря в г Александрове. Вла­димир, 1981 (Архив института археологии. Инв. № Р-1, 9268). Памятником нездорового интереса к выдви­нутой П.С.Полонским гипотезе «двух колоколен» остается статья Н.И.Иванова, В.И.Плужникова и Н.Н.Свешникова «Применение биофизического метода к исследованию и реставрации памятников истории и культуры» (Вопросы охраны, реставрации и пропаганды памятников истории и культуры: Сб.М.,1975.С.253), в которой авторы утвержда­ют, что ими с помощью «биолокаторов» зафиксированы остатки «второй колокольни». Утверждение это останется на совести его авторов.

18 См. также пирамидальные кровли на четырех углах четверика церкви Троицы на Дворце.

19 Штаден Г. О Москве Ивана Грозного: Записки не­мца-опричника. М.,1925.С.90,91 и 147; Таубе И., Крузе Э. Послание Иоганна Таубе и Элерга Крузе // Русский исто­рический журнал. Кн.8.Пг.,1922.С.51.

20 Таубе И., Крузе Э. Указ.соч.

21 Дифференциации строительных периодов в жизни архитектурного ансамбля Александровой Слободы посвя­щено наше исследование в настоящем сборнике «Госуда­рев двор в Александровой Слободе как памятник русской дворцовой архитектуры».

22 Штаден Г. Указ.соч.

23 Об увозе в Слободу Пименовского колокола в 500 пудов весом сообщает единственный источник — III Новгородская летопись (ПСРЛ. Т.III. СПб., 1841. С. 259). Встречающиеся в литературе упоминания (со ссылкою на Штадена) о том, что доставленный в Слободу колокол «был поставлен между церковью и башней», — плод литератур­ной небрежности новейших авторов — М.Н.Куницына (см.: Куницын М.Н. Указ.соч.С.40) и Г.Н.Бочарова и В.П.Выголова (см.: Бочаров Г.Н., Выголов В.П. Указ. соч. С.22, примеч. 31). «Отцом» этой топографической легенды является Куницын, соединивший «по забывчивости» два места из Штадена. В одном месте Штацен пишет об увозе Иваном Грозным в Слободу «всех больших колоколов» из Новгорода и Пскова (см.: Штаден Г. Указ.соч.С. 90, 91), в другом — говорит о большом благовестнике на Соборной площади в Кремле, действительно висевшем «между цер­ковью и башней» (по контексту — «церковь» это Успенский собор, «башня» — Иван Великий; см.: Штаден Г. Указ.соч. С. 104). Вслед за Куницыным легенду о «колоколе и башне» повторили, не проверив, Бочаров и Выголов. В библиогра­фическом списке к их книге книга Штадена не фигуриру­ет.

24 Для выяснения габаритов звонницы и ширины ее пролетов и столбов летом 1989 г. нами были предприняты перед западным фасадом колокольни археологические рас­копки. Приступая к исследованиям, мы отдавали себе от­чет, что, подобно другим крупнейшим звонницам своего времени, звонница Распятской колокольни была основана не на прерывистых, а на сплошных ленточных фундамен­тах и что в случае выборки последних шансов на отыскание оснований или контуров столбов у нас почти не остается.

Действительно, на расстоянии 13 м от звонничного ризалита был обнаружен край фундаментного рва огром­ной, судя по всему, не менее чем трехпролетной звонницы, шедшей когда-то от стены колокольни в западном направ­лении. Как мы и предполагали, фундаменты изо рва при разборке звонницы были почти полностью выбраны (по крайней мере, на участке нашего очень небольшого, дале­ко отстоящего от церкви раскопа). Ров оказался засыпан­ным строительным мусором, битым кирпичом, счищенным известковым раствором, кровельной черепицей двух типов и белокаменными обломками, оставшимися от раз­борки. Дно рва уплотнено часто забитыми сваями, глубина от поверхности земли — одна сажень. Все извлеченные из засыпки белокаменные и кирпичные обломы идентичны обломам сохранившегося звонничного ризалита и Распятской колокольни в целом. Полученные данные: длина 14 м, ширина 3 м, высота столбов 11 м (последняя та же, что у ризалита), плюс выведенный нами по колокололитейным таблицам размер самого большого колоколенного пролета (поперечник Пименовского колокола 2,48 м с небольшой поправкой в сторону увеличения, итого — около 3 м), а также ясный и открытый пропорциональный строй этого сооружения позволяют нам, рассчитав величину и количество столбов, с достаточной долей вероятности рекон­струировать эту часть памятника.

К этим итогам остается добавить, что к западу от фундаментного рва никаких следов строительства (иначе говоря, остатков «второго столпа»), разумеется, не встрече­но. Думаем поэтому, что «второй столп» появился у Ульфельдга «от бедности воображения». Нарисовав «в возду­хе», рядом со стоящим столпообразным сооружением це­почку колоколов, рисовальщик уже не знал, на что ему опереть их гирлянду с другой стороны. Как известно, ри­сунки к гравюрам рисовались по памяти и, естественно, уже не в России.

25 Напомним, что двухскатная кровля (что очень важ­но) изображена у Ульфельдга. Кроме того, шпилеобразный шатер часобитни делает излишним существование на зда­нии еще трех островерхих шатров «готического» рисунка. И, наконец, культурный слой вокруг Распятской колоколь­ни и вокруг бывшей звонницы предельно насыщен битой черепицей двух видов — чернолощеной типа «бобровый хвост» и серо-желтой лотковой средиземноморского типа. По всем данным, в ранний период существования Слобо­ды ее здания были покрыты чернолощеной черепицей или укрепленной на гвоздях, или уложенной на растворе посводно. У многочисленных обломков чернолощеной черепицы, собранной в раскопе на месте звонницы, отверстия для гвоздей забиты раствором. Последнее означает, что че­репица укладывалась посводно и что кровель на здании или не было вообще, или они (например, шатер часобит­ни) черепицею не крылись.

26 Это должно было произойти после смерти в 1707 г. опальной сестры Петра I царевны Марфы Алексеевны, когда бывшая церковь Алексея митрополита была по ходатайству властей переосвящена сначала в Крестовоздвиженскую, а потом в церковь Распятия Господня. Известно, что царевна Марфа — инокиня Маргарита — жила в пристроен­ных к Распятской колокольне с юга особых палатах, ка­менных и деревянных, однако домовой церковью инокини Маргариты был северный Сергиевский придел Покровско­го собора, а отнюдь не сливавшаяся с ее палатами подколоколенная церковь.

27Ведомость о колоколах... РГАДА.Ф. 18. Ед. хр. 145. Л. 4 об., 13 об. Колокол дошел до нас в переливке 1730 г. Его новый вес — 420 пудов.

28 Эти станы, хотя напрямую их связывать с Пиме­новским колоколом и невозможно, являются сегодня (пос­кольку Распятская звонница не сохранилась) единствен­ным материальным свидетельством пребывания Пименов­ского колокола в Слободе вообще. Дело в том, что колокол, поднятый под шатер Распятской колокольни в начале XVIII в., был насажен по-старинному на деревянный вал с металлическим сердечником длиной 2,5 м и вложен в око­ванные железом специальные уключины. Для XVIII в. эта система является полным анахронизмом, поэтому у нас по­является право датировать колокол на валу второй полови­ной—концом XVI в., когда только и могла произойти за­мена одного 500-пудового колокола другим. По-видимому, колокола-реликвии Распятской колокольни, первыми среди которых были, бесспорно, Пименовский и Старый сло­бодской, были взяты Грозным в Москву, а взамен здесь же в Слободе на литейном дворе отлиты и установлены их ве­совые эквиваленты. Все дальнейшее происходило, таким образом, уже с колоколом-заместителем. К сожалению, документально проверить эти предположения из-за отсутствия у нас описей колоколов Распятской колокольни не представляется возможным. В прошлом веке ученым была известна какая-то опись 1742 г. (а также опись 20-х гг. XVIII в.), но сейчас следы ее потеряны. О том, что «в конце XVII в. на Распятской колокольне (где именно?) висело двенадцать колоколов» (один из них якобы пятисотпудовый благовестник), без ссылки на источник сообщает Куницын (см.: Куницын И.Н. Указ.соч .40.). Он же дает по­нять, что ему известно содержание отписки монастырских властей на известный указ Петра I 1701 г. об отсылке на Пушечный двор в Москву трети монастырской колоколь­ной меди. По утверждению Куницына, в переливку был якобы отдан как раз «новгородский великан» — вещь совершенно невероятная и противоречащая фактам: «новго­родский великан» по сей день стоит на Иване Великом. К сожалению, эти сведения Куницына очень похожи на домыслы. Однако поскольку следы колокола-заместителя под шатром Распятской колокольни теряются, вопрос остается открытым. Имеется, правда, слабая надежда, что следую­щий 500-пудовый колокол Успенского монастыря для Рас­пятской колокольни в 1823 г. был отлит александровскими купцами Каленовым и Уголковым из старой меди, что это была переливка, но данная гипотеза, как впрочем и все ос­тальные, нуждается в проверке.

29 О двух последних несохранившихся звонничных ансамблях судим по иконографии.

30 См. примеч. 16.

31 Кавельмахер В.В. Указ.соч. С. 124. Рис. 2, 3.

32 На эту тему (общехристианские прототипы русских октагональных и столпообразных церквей) совместно с Т.Д. Пановой подготовлена статья «Остатки белокаменного храма XIV в. на Соборной площади в Кремле» о древней­шем октагональном памятнике московской архитектуры церкви Ивана Лествичника 1329 г.

33 В действительности — больше, поскольку сюда сле­дует отнести и столпообразные шатровые церкви и различ­ные модификации купольных церквей на квадратном основании. Мы выделяем три вида куполов применительно к данной ситуации и данному конкретному памятнику октагонально-столпообразной конфигурации. Это — плоско-шлемовидные, одинарные или двойные купола церкви Ивана Предтечи в Дьякове, Ивана Великого (до перестрой­ки) и Покровского собора на Рву (конструкция куполов двух последних памятников представляет собой проблему, однако ясно, например, что купола 4-х ориентированных по странам света столпов Покровского собора были двой­ные). Это — увенчанные небольшими барабанами купола столпообразных церквей «под колоколы» (таких, как подколоколенная церковь в Спасо-Евфимьевском монастыре в Суздале, подколоколенная церковь Болдина монастыря и Георгиевская колокольня в Коломенском). И, наконец, это — известный пока в единственном числе барочный купол церкви Петра митрополита в Высокопетровском монасты­ре в Москве.

34 Петр и Алексей митрополиты — великие московс­кие чудотворцы, первые по рангу святые покровители мос­ковского великокняжеского дома. В Москве были их целебноносные мощи, но в ней довольно долго не строили посвященных им каменных церквей. Постройка этих цер­квей великим князем вполне могла носить программный характер. Первая каменная церковь Алексея митрополита была построена в Чудове в 1473–1477 гг. на месте «прояв­ления» мощей святого. По ряду признаков она имела фор­му мартирия и находилась при трапезной. В нее из собор­ного Благовещенского придела была перенесена рака чу­дотворца. Не исключено, что церковь Алексея митрополи­та в личных владениях великого князя в Слободе должна была о ней напоминать.

В отличие от Алексея митрополита, святой Петр чу­дотворец не имел в Москве своего мартирия, усыпальни­цей ему служил им же заложенный кафедральный Успенс­кий собор. Каменных церквей, посвященных Петру мит­рополиту, не ставили очень долго. Известная с начала XV в. церковь Петра митрополита на Государевом дворе в сосед­нем Переяславле-Залесском была в течение 200 лет, вероятнее всего, деревянной. Церковь была поставлена на мес­те «деяний» святого. Ее мемориальный характер отражен в ее каменной реплике последней четверти XVI в.: она шат­ровая, крещатого плана. Первой каменной церковью Пет­ра митрополита в Москве стала, по-видимому, современ­ница нашей церкви Алексея — октафолийная церковь мас­тера Алевиза «в Высоком». Она также поставлена на месте «деяния» митрополита Петра, и ее форма — форма христи­анского мартирия — более всего говорит о продуманном символическом характере связанных с памятью святого ме­роприятий. Единственная известная нам каменная церковь Петра митрополита в непосредственной близости от его гроба была поставлена только в последней четверти ХУЛ в. в Кремле на Угрешском подворье. Она стояла на Кремлев­ской стене и была шатровой. Это взорванная Наполеоном Петровская башня.

35 Исследования арх. Б.П.Дедушенко (80-е гг.).

 

 

НА СТРАНИЦУ АВТОРА

НА ГЛАВНУЮ СТРАНИЦУ САЙТА

 

 

Все материалы библиотеки охраняются авторским правом и являются интеллектуальной собственностью их авторов.

Все материалы библиотеки получены из общедоступных источников либо непосредственно от их авторов.

Размещение материалов в библиотеке является их хранением, а не перепечаткой либо воспроизведением в какой-либо иной форме.

Любое использование материалов библиотеки без ссылки на их авторов, источники и библиотеку запрещено.

Запрещено использование материалов библиотеки в коммерческих целях.

 

Учредитель и хранитель библиотеки «РусАрх»,

доктор архитектуры, профессор

Сергей Вольфгангович Заграевский